Темное солнце

— Это мать Евлалия, — тяжело промолвил епископ Флориан. Он подошел к телу Михала Соболевского. — Этого юношу я не знаю. Кто он?

Лжесестра порывалась что-то сказать, но голос изменил ей. Она закатила глаза и упала в обморок.

«Ловко, ничего не скажешь, — кипела настоящая Мадленка, наблюдая этот трагический фарс. — Ясное дело, если даже она и знает Михала, то остальных ей нипочем не опознать».

Тем не менее она помогла донести бесчувственную самозванку до покоев княгини Гизелы. Княгиня — сухая, ничем не напоминающая своего красивого сводного брата женщина средних лет с пальцами, густо унизанными драгоценными перстнями, — сама вышла к ним навстречу и помогла уложить «бедную барышню» в постель. Мадленке страсть как хотелось остаться и понаблюдать, что будет дальше, но ее ждало разочарование: княгиня заявила ей, что мальчикам здесь не место, и выгнала настырного «Михала Краковского» из покоев.

Мадленка повиновалась, тая в душе злобу. Она понимала, что в ее положении было неразумно напрашиваться на ссору, однако ее подозрения против Августа Яворского вспыхнули с новой силой. Они готовы были обратиться в уверенность, когда пронесся слух, что самозванка тяжело больна.

«Ну-ну, — сказала себе Мадленка, — знаем мы эти болезни!».

Епископ Флориан сам служил заупокойную мессу по убитым, и Мадленка, успевшая подружиться с Августом, отвоевала себе местечко в его свите, недалеко от алтаря. Епископ говорил, что бог все видит и что он покарает вероломных убийц. Мадленка так и впилась взором в лицо Августа, но не смогла ничего на нем прочесть.

«Нет, наверное, он все-таки ни при чем. Иначе не держался бы так спокойно…»

«А его мать, княгиня Гизела? Чего ради она отказывает себе в отдыхе, так самоотверженно ухаживая за больной? Нет, тут определенно что-то нечисто».

И на следующее утро Мадленка отправилась на поиски кузнеца Даниила из Галича, того самого, который делал такие чудодейственные стрелы. Даниил, в самом деле, мог многое прояснить.

Кузнец оказался совершенно обыкновенного вида человеком, не высоким и не низким, с сильными, жилистыми руками. Волосы у него были светлые, как и борода, и лицо — чистое, приятное. Вокруг головы шла небольшая тесемка, чтобы пряди во время работы не лезли в глаза, ибо кузнечное дело — наука тонкая. Он так и заявил Мадленке на своем чудовищно исковерканном польском, который она едва понимала.

Кузнец Даниил был русин и придерживался греческой веры, которую католики дружно презирали, считая богомерзкой византийской ересью. Впрочем, люди, как известно, всегда найдут повод для взаимной ненависти. Князь Диковский, очень ценивший кузнеца, препятствий в вере ему не чинил и предоставлял жить, как тому заблагорассудится, лишь бы работа ладилась.