Солнце полуночи

У меня давно не было такого хорошего настроения. Это был тот редкий момент, когда прекрасным казалось все вокруг: закат, небо, мелькающие тени деревьев... Время от времени я все-таки следил за дорогой, чтобы не сильно пугать Беллу. А она, надо отдать должное, сегодня не комментировала мою езду. Может, ей просто не хотелось ничего говорить. Даже сейчас я с трудом верил, что сегодняшний день действительно был и был именно таким, как я его помню. Я смотрел на Беллу и боялся, что вот сейчас наваждение пройдет — и она исчезнет. На всякий случай я крепко сжал своей рукой ее ладошку...

Сейчас мне тоже казалось, что любые слова будут лишними, но и полная тишина была не совсем тем, чего хотелось. Оставалось надеяться, что среди радиоволн я найду что-то, соответствующее моему вкусу и состоянию. «Медовый» голос Синатры... не самая избитая композиция... Я начинал верить в благосклонность судьбы, а это плохой знак. Я улыбнулся своим мыслям и, взглянув на Беллу, начал подпевать старине Фрэнку.

Старина Фрэнк... Весь его творческий путь прошел, можно сказать, у меня на глазах. Родившись раньше него, я продолжал оставаться семнадцатилетним юношей, а он уже давно умер восьмидесятилетним стариком.

- Ты любишь музыку пятидесятых?

Вопрос Беллы отвлек меня от этих опасных рассуждений.

- В пятидесятые музыка была что надо! Шестидесятые и уж тем более семидесятые не чета ей! Хотя восьмидесятые были в этом плане тоже ничего.

Мой отец говорил, что нельзя родиться в Чикаго и не разбираться в литературе. Я то же самое мог сказать о Чикаго и музыке. Отец просто не дожил до нашего блюза и джаза... Он просто не слышал Луи Армстронга...

Чикаго. Город, подобно птице Феникс, восставший из пепла после Великого пожара в 1871. Город первого в мире небоскреба. Город возможностей. Город денег и крови. Город, где я родился и умер.

Не знаю, чего в моих чувствах к Чикаго было больше: любви или ненависти, но эти чувства были слишком яркими. Ровно настолько, чтобы я предпочитал хранить их глубоко внутри себя, не выпуская наружу. Хотя сегодня все было не так, как обычно: все те мысли и воспоминания, с которыми я давно смирился и научился жить, всплывали в моем сознании, будоража меня гораздо сильнее, чем должны были.

- Ты когда-нибудь скажешь, сколько тебе лет?

Интонации ее голоса меня восхищали: осторожность вместе с настойчивостью и любопытством. Интересно, как долго ее мучает этот вопрос? Нельзя сказать, что мне очень хотелось отвечать на него, но по сравнению со всеми остальными тайнами, которые уже были раскрыты, эта казалась не такой уж и страшной. Я знал, что отвечу, но, безмятежно улыбнувшись, поинтересовался:

- А это так важно?

Белла демонстративно нахмурилась:

- Нет, просто любопытно.