Сокровища Валькирии: Стоящий у Солнца

Новой гостьей оказалась девушка лет двадцати пяти, и о том, кто она и почему оказалась здесь, говорил не только медицинский халат, но и сухая кожа тонких рук, которые очень часто моют с мылом. Привыкший уже переводить с древнего арийского языка всякое слово, Русинов тут же перевел ее имя Ольга. «Ол» – «хмельной напиток из ячменя», «га» – движение. Имя ей соответствовало – «бродящее молодое пиво». Делала она все стремительно, с каким-то пузырящимся внутренним азартом – измерила давление лежащему в чане «пермяку», затем сделала ему внутривенный укол розовым шприцем, а затем в несколько минут, с помощью пчеловода, распяла больного на «голгофе». Приспособление для растяжки суставов и позвоночника было нехитрым, но эффективным: «пермяк» облегченно вздохнул, когда к тросам у ног и головы подвесили груз. Петр Григорьевич теперь был на подхвате у профессионального лекаря. На сей раз воды в чане было чуть на донышке. Больного сначала намазали серой, иловатой грязью, похожей на сапропель, затем обсыпали измельченной травой и обложили свежей пихтовой лапкой, оставив открытым только лицо. Пчеловод подбросил дров в огонь, а Ольга погрузила в парящий чан длинный стеклянный термометр. Метод лечения был невиданный – смесь знахарства с физиотерапией и бальнеологией, но, похоже, не раз проверенный. Пасека, кроме всего, служила еще курортной лечебницей.

Русинов уже ничему не удивлялся, лишь спросил, выдержит ли у больного сердце при такой смеси приемов и средств. Ольга рассмеялась, мельком глянув на «рыбака», самоуверенно заявила:

– Это сердце выдержит! Посмотрите на кардиограмму!

Русинов взял ленту кардиограммы и вспомнил Авегу в день солнечного затмения…

– Интересно, – проронил он, разглядывая линии самописца, хотя в кардиологии разбирался очень слабо. – А в историю болезни можно заглянуть?

– Историю болезни? – Она как-то легкомысленно пожала плечами. – Это же частная практика, индивидуальный подход…

– Мы никаких историй не ведем, – пришел на выручку пчеловод. – Главное, на ноги человека поставить. Ну, пошли обедать!

Русинов и не надеялся, что в этой «лечебнице» можно увидеть какую-нибудь бумагу, кроме кардиограммы. И по тому, как «лекари» смутились, стало ясно, что «пермяка» никогда бы не положили в больницу: скорее всего у него, как и у Авеги, не было никаких документов. Но даже если бы они были, его бы все равно не показали посторонним врачам, чужим людям. «Мелиоратор» – человек на нелегальном положении и как бы для окружающего мира не существует. Стоило ему появиться тут, как вокруг него завертелась вся жизнь – пришел на ночную встречу еще один «несуществующий» – Виталий Раздрогин, откуда-то привезли профессионального врача.