Сокровища Валькирии: Стоящий у Солнца

Ольга скрылась за нею минут на пять, затем вышла из дома, взяла Русинова за руку и отвела за стену игрушечной летней кухни.

– Значит, так, – стала она инструктировать. – Ты мой жених, приехал ко мне из Москвы. Но папа против тебя, понял?

– Понял! – радостно прошептал он.

– Мы с тобой будем встречаться здесь. Она тебя много спрашивать не будет.

– Бабушка, моя пациентка, – пояснила Ольга. – Очень хороший человек. Она слепая… И сам особенно ее не расспрашивай. Она не любит рассказывать. Ну все, пошли!

Русинов наклонился и поцеловал Ольгу в щеку:

– Кончай дурачиться, пошли!

Бабушка Любовь Николаевна оказалась сухой, костистой старухой, и если бы не платье с передником, Русинов бы принял ее за старика – от женщины в ней уже ничего не осталось. И голос был низкий, тихий, в нем еще до сих пор слышалась повелительность и неограниченная власть. Она была совершенно слепая, но двигалась по дому уверенно и точно. Первым делом Любовь Николаевна протянула к лицу Русинова свою кофейную от старости, дряблую руку и мгновенным беглым движением ощупала лоб, нос, щеки и бороду.

– Располагайся, – проговорила она, открывая дверь в комнату за большой русской печью. – Я самовар поставлю.

Русинов поставил у порога карабин и рюкзак, огляделся: два окна в разные стороны, белая кровать без подушек, стол и большой книжный шкаф. Видно было, что здесь давно уже не жили и ничего не трогали, а лишь делали уборку.

– Здесь меня не найдут? – спросил он шепотом, и Ольга немо замахала на него рукой. Затем одними губами прошептала в самое ухо:

– У нее прекрасный слух. Молчи… Здесь – не найдут.

Ему стало щекотно и весело. Он притянул ее к себе и зашептал:

– Но мы же жених и невеста. Можем пошептаться?

Ольга вывернулась из его рук и, открыв дверь, показала кулак.

– Ну, я побежала, Любовь Николаевна! – сказала она уже за дверью. – Спасибо!

– Беги, беги, – прогудела старуха. – Солнце встает.

Пока Любовь Николаевна кочегарила самовар, Русинов осматривал свое убежище. Зимние рамы были выставлены, а обе летние открывались, и можно было при случае уйти через палисадник либо через огород в лес – всего-то метров полтораста. По обстановке в комнате он определил, что хозяйка, видимо, всю жизнь работала учительницей: книги изданий шестидесятых годов, чернильный письменный прибор из малахита, старая настольная лампа, глобус на шкафу и сам письменный стол с зеленым сукном – все выдавало простую, бесхитростную жизнь сельской интеллигенции. А на стене висела вещь удивительная – огромная доска из березового капа, отшлифованная до зеркального блеска, так что вензеля, кудри и замысловатые узоры текстуры древесины, казалось, подсвечены изнутри и сияют золотисто-розовым цветом.