Голодные игры. И вспыхнет пламя. Сойка-пересмешница

Пит и Хеймитч выглядят вполне довольными, и у меня появляется надежда, что вторая консультация выйдет удачнее, чем первая. Какая наивность! После ленча Хеймитч ведет меня в гостиную и, усадив на диван, хмурится.

— Что такое? — не выдерживаю я.

— Пытаюсь понять, что с тобой делать. Как мы тебя подадим. Очаровательной? Чопорной и холодной? Яростной? До сих пор ты была звездой: ради сестры добровольно пошла на Игры, потом твой дебют — незабываемый, благодаря Цинне, — самый высокий балл на тренировках. Публика заинтригована, но никто не знает, какая ты есть на самом деле. И от впечатления, которое ты произведешь завтра, напрямую зависит, сколько спонсоров я смогу для тебя заполучить.

Я с детства смотрела интервью с трибутами и понимаю, что Хеймитч прав. Если ты понравился публике — юмором ли, грубой силой или эксцентричностью, — это большой плюс.

— Как будет вести себя Пит? Или это секрет?

— Как приятный, обходительный молодой человек. Он очень мило и естественно умеет посмеяться над самим собой, — говорит Хеймитч. — А ты такая мрачная и озлобленная, что только заговоришь, будто холодом веет.

— Неправда! — возражаю я.

— Да перестань. Не знаю, откуда взялась та жизнерадостная, приветливо машущая ручкой девушка с колесницы, только ни прежде, ни потом я ее не видел.

— А вы мне много дали поводов для радости? — возмущаюсь я.

— Тебе не надо нравиться мне, я не спонсор. Итак, представь, что я публика. Восхити меня.

— Хорошо! — рычу я.

Хеймитч выполняет роль ведущего, а я пытаюсь отвечать ему со всей любезностью, на какую способна. Точнее, не способна. Я слишком злюсь на Хеймитча — тоже мне, холодом веет — и вообще из-за этого дурацкого интервью и проклятых Игр. Как это все несправедливо! Почему я должна выплясывать как дрессированная собачонка на потеху тем, кого ненавижу? С каждой минутой моя злость все сильнее прорывается наружу, и под конец я уже не говорю, а рявкаю.

— Ладно, хватит, — сдается Хеймитч. — Будем искать другой вариант. Ты только выплеснула всю свою враждебность, однако так ничего толком и не сказала. Я задал тебе полсотни вопросов, и все еще не имею ни малейшего представления ни о твоей жизни, ни о твоей семье, ни о том, что ты любишь. О тебе хотят знать, Китнисс!

— Я не хочу, чтобы они знали. У меня уже отобрали будущее! Я не отдам им своего прошлого!

— Тогда ври! Сочини что-нибудь!

— Я не умею красиво врать.

— Придется научиться. И поскорее. Обаяния в тебе не больше, чем в дохлой рыбе.

Как он обо мне! Обидно. Видно, даже Хеймитч понял, что сказал грубость, и уже мягче он добавляет:

— Есть идея! Попробуй сыграть забитую провинциальную девчонку.

— Забитую? — повторяю я.

— Ну да, изобрази, будто не можешь поверить, что тебе, простой девчушке из Дистрикта-12, так повезло.