Голодные игры. И вспыхнет пламя. Сойка-пересмешница

Меня начинает буквально душить немедленная, реальная ярость — и на него, и на выдуманную незнакомку, и на весь мир. Гейл принадлежит мне. А я ему. Иначе и быть не может. Почему, чтобы это понять, мне потребовалось увидеть его едва не забитым до смерти?

Потому что я эгоистка. Трусиха. Та, которая наконец-то могла принести людям пользу, но вместо этого решила бежать и спасать свою шкуру; а те, кто не хочет со мной, пусть мучаются и умирают. Вот кого видел сегодня Гейл там, в лесу.

Неудивительно, что я победила в Голодных играх. Порядочным людям такое не по зубам.

«Зато спасла Пита», — тихонечко возражает внутренний голос.

Ой ли?.. Положа руку на сердце, я просто знала, что не смогу вернуться к нормальной жизни, если дам ему умереть.

Прижимаюсь лбом к краю стола. Ненавижу себя! Лучше бы я не вернулась с арены. Лучше бы этот Сенека Крейн и в самом деле разнес мою голову на кусочки, увидев злосчастные ягоды.

Да, ягоды… Горсточка яда — вот как можно меня описать. Если Пит выжил только из-за моего страха перед насмешками и отчуждением земляков, значит, я презренное существо. Если из-за большой любви — значит, все-таки эгоистка, но хотя бы заслуживаю прощения. А вот если ягоды на ладони — знак открытого вызова Капитолию, только тогда я чего-то стою. Беда лишь в том, что теперь уже невозможно сказать, что же мною двигало.

А может быть, обитатели дистриктов правы? Может, я, пусть даже неосознанно, призывала к восстанию? В глубине души мне всегда было ясно: мало спастись самой и спасти своих близких. Даже если представится такая возможность. Это ничего не изменит. Людей по-прежнему будут казнить на площади, как сегодня Гейла.

Жизнь в Двенадцатом дистрикте, по большому счету, не отличается от выживания на арене. Обязательно наступает время, когда нужно перестать убегать, а вместо этого развернуться и посмотреть в лицо опасности. Самое сложное — найти в себе мужество. Гейл — другое дело, он прирожденный мятежник. Это я замышляла позорное бегство.

— Прости, мне так жаль, — срывается у меня с языка.

Наклоняюсь и нежно целую Гейла.

Его ресницы вздрагивают.

— Привет, Кискисс.

— Привет.

— Думал, ты уже где-то в лесах.

Передо мной встает очевидный выбор. Погибнуть в чащобе, точно загнанный зверь, или погибнуть здесь, рядом с Гейлом.

— Никуда я не побегу. Что бы нас ни ждало, я останусь тут.

— Я тоже.

Он собирается с силами чтобы улыбнуться, но тут же проваливается в сон, порожденный лекарством.

9

Кто-то трясет меня за плечо, и я поднимаю голову от стола. Должно быть, так и заснула. На здоровой щеке — отпечатки от складок на скатерти. Больная, принявшая на себя удар Треда, нехорошо пульсирует. Гейл спит как убитый, крепко сжимая мою ладонь.

Почувствовав запах свежего хлеба, я оборачиваюсь и вижу Пита. Лицо у него печальное.