Царевна Софья

Хованский, стараясь скрыть испуг свой и смущение, сел опять к столу и отер с лица холодный пот.

— Насчитал я там человек тридцать подьячих, чернослободских купцов и мужиков: все пили за твое государское здоровье. Грешный человек, не удержался и я, выпил за здоровье твоего царского величества!

— Поди выспись! Если ты скажешь кому-нибудь еще хоть слово о всех этих бреднях, то я велю тебе язык отрезать.

Когда дворецкий вышел, старик Хованский, обратясь к Одинцову, сказал:

— Кто-то изменил нам! Нет сомнения, что царский двор все уже знает, если уж на Отдаточном многое известно. Что нам делать?

— Не теряй, князь, бодрости, — ответил Одинцов. — Бог видит, что мы решились на доброе дело. Он наставит нас и нам поможет.

— Однако, — сказал молодой Хованский, — надо подумать о мерах предосторожности: могут схватить нас.

— Всего лучше, — посоветовал Одинцов, — скрыться в какое-нибудь не отдаленное от Москвы место, созвать туда всех наших сподвижников, посоветоваться и, призвав Бога в помощь, идти против еретиков. В Коломенском войска-то немного.

— Я сам то же думал, — сказал старик Хованский. — Но куда мы скроемся? Что обо мне подумают мри дети, моя Надворная пехота?

— Я объявлю им, чтобы они до приказа твоего оставались спокойно в Москве.

‘ — Можно оставить здесь с ними Цыклера, — продолжил старик Хованский, — и поручить ему, чтобы он нас обо всем извещал.

— Цыклера? Давно я хотел сказать тебе, князь, что он человек ненадежный. Хоть он и притворяется тебе преданным, но я боюсь, что он ищет во всем своей только выгоды и при первой твоей неудаче предаст тебя.

— Почему ты так о нем думаешь? Он делом доказывает свое усердие.

— Притворяется! Ведь он перекрещен в нашу веру из немцев, а втайне наверняка держится своей лютеранской ереси. Я даже думаю, что это он донес о наших намерениях Софье и что от него разнеслись по Москве все эти слухи, о которых говорил твой дворецкий. Мне сказывал один из стрельцов, что видел недавно, как Цыклер поздно вечером пробирался в дом Милославского.

— Милославского? Это правда?

— Какая надобность стрельцу лгать на Цыклера!

— Благодарю тебя, Борис Андреевич, что ты меня предостерег.

Во время последовавшего затем молчания старый князь ходил взад и вперед по комнате; лицо его выражало сильное, душевное волнение.

— Андрюша, — сказал он сыну, — проверь нашу стражу: все ли сто человек налицо? Вели им зарядить ружья и на ночь поставить у ворот часовых. Да скажи дворецкому, чтобы дал мне ключ от калитки, что на черном дворе, и чтобы велел оседлать наших лошадей и поставить у калитки.

— Куда ты, князь, собираешься? Теперь уже скоро полночь, — сказал Одинцов.

— Я хочу идти спать. Ночуй у меня, Борис Андреевич, а лошадь твою вели с нашими вместе поставить.