Собачья смерть

Видела, как всех скрутили, в один момент. Они даже не успели развернуть плакат… И вот она сидит одна, рыдает. Повторяет: «Я знала, я знала…». Побудь с ней.

— Мы приезжали узнать, как всё прошло. Миша оказался прав, когда их отговаривал.

— Он их отговаривал? Почему?

Марат посмотрел на Рыжего. Тот поглядывал на них снизу, дымил сигаретой.

— Сказал: «Не будет никакой пользы. Впустую потратитесь». Коста ему: «Спасти честь России — это, по-вашему, потратиться впустую?». Миша говорит: «Ни хрена вы не спасете, только сами перед собой покрасуетесь». Они его выгнали. И я тоже ушла.

— Почему ты его… выбрала? — задал тут Марат тот самый вопрос. — Ведь он неразвитый, говорит глупости, даже пошлости. У вас с ним ничего общего.

— Хочешь знать, почему я выбрала его, а не их? — не поняла она. — Потому что Миша тратить себя впустую не станет. Да, он не интеллигент. Но это значит, что в нем нет интеллигентского увлечения жестом. Если он что-то делает, то ради дела, а не ради красивости.

— Эй! — донеслось снизу. — Поезд!

Со стороны области показалась электричка.

«А не меня» он не добавил, но на этот раз Агата поняла. Секунду-другую поколебалась.

— Почему его? Завтра ровно в одиннадцать будь у гостиницы «Россия». Где выход на запад.

— Только ко мне не подходи. Ни в коем случае.

Она повернулась уходить.

— Почему не подходить? — крикнул он вслед. — Что ты там будешь делать?

Но на станцию с грохотом вкатывался поезд, и Агата не услышала. Она вприпрыжку неслась вниз по ступенькам, к машущему рукой Рыжему.

Я смотрю на старую фотографию, и у меня щемит сердце. На снимке восьмой класс Александровской гимназии, мой класс. Выпуск 1914 года. Тридцать юношей. Самому старшему девятнадцать лет, самому младшему, мне, семнадцать.

Сердце щемит не оттого, что мальчики не знают своей грядущей судьбы, а я знаю. На самом деле почти про половину мне ничего не известно. Четырнадцать моих одноклассников бесследно сгинули в хаосе Гражданской, или эмигрировали, или растворились на просторах огромной страны, где так легко затеряться.

Но как сложилась жизнь шестнадцати остальных, я знаю.

Четверо погибнут на фронтах мировой войны. Меня от призыва спасло только то, что, когда подошел мой возраст, грянула революция. Все прочие кроме горбатого Силантьева-третьего (на снимке он прямо над директором) отправятся на войну «вольноперами».

Семерых заберет Гражданская: двое погибнут в белой армии, один в красной, Лимбаха расстреляют во время террора, Илюшина на улице зарежут бандиты, двоих убьет испанка.

Двоих репрессируют в тридцатые.

Баратов, геофизик (он справа от меня, с юношескими усиками), пропадет без вести в сорок первом, в ополчении.

До старости доживем только я и Костя Буткевич по кличке Бублик (крайний слева в первом ряду).