Всё начинается со лжи

А ещё мне не мешало бы чувствовать угрызения совести из-за Кости, которому я так легко и беспечно наставила рога. Но я гнала эти проклятые мысли, прячась за «Цито-гистохимическими особенностями децидуальной оболочки при разных клинических формах позднего токсикоза беременных», темой своей докторской.

Я подняла голову от экрана только когда мне позвонили с поста охраны.

— Да, да, эта девушка ко мне, я её жду. Пусть проходит.

— Вы должны спуститься, Эльвира Алексеевна, — прозвучал встревоженный голос охранника так, что я всё бросила и не просто пошла, а помчалась вниз.

— О, господи! Юля!

Она сидела даже не на кушетке, а в пустом коридоре, на полу.

Ноги, ниже короткой юбки залитые кровью, сбитые колени, опухшее лицо в синяках, в ссадинах руки, одной из которых она прижимала к себе другую — говорили сами за себя.

— Что мне?.. Кого вызвать? — подошёл взволнованный пожилой охранник и теперь неловко топтался рядом.

— Не вздумайте никого вызывать! — крикнула Юлия Владимировна. Застонала, когда я стала помогать ей подняться. Уткнулась в моё плечо и вдруг заплакала. Навзрыд.

Я махнула охраннику, давая понять, что разберусь сама. И, утешая как могла, повела её в свой кабинет.

— Он орал: ты отдашь мне акции или твой папаша выкупит за них то, что от тебя останется, — всхлипывала она, еле переставляя ноги. Измученная, избитая, обессиленная, она прижимала к себе вывихнутую руку и мне казалось, держится из последних сил. — Отец предложил ему их купить. Я понятия не имела, что папа так сделает. И он разозлился.

— Он? — помогла я ей сесть. — Этот Ренат? Я слышала. По телефону.

— Да, — шмыгая носом, торопливо рассказывала она. — Он его разбил, телефон. Пригласил меня типа поговорить. А сам приехал один. Иначе Камиль бы ему не позволил.

— Что не позволил?"

"— Ничего! Вот этого, — всхлипнула она. — А он отослал Камиля по каким-то делам, а сам приехал от Верейского злющий как последняя сука, привязал меня к кровати и… А-а! — вскрикнула она, когда разглядывая кровоподтёк на шее я неосторожно задела куртку.  — Плечо!

— Юль, послушай меня, — я пошла взять из шкафа обезболивающее. Съёжившись в комочек, маленькая, худенькая, она была похожа на потрёпанную птичку со сломанным крылом, воробышка, что чудом выжил в схватке с котом. — Я сейчас поставлю тебе укол, станет немного полегче. Но это так оставлять нельзя. Надо написать заявление об изнасиловании. Пройти освидетельствование.

И я бы соврала, если сказала, что, глядя на неё, мне было не страшно и не боязно за неё, за себя, и вообще всё равно, но мой голос оставался спокойным и уверенным.

— Зря я к вам приехала, — уничижающе глянула она на меня, вытерла слёзы, хотела встать, но снова скривилась от боли. — Вы, наверное, плохо меня слушали?

— Я хорошо тебя слушала. Очень хорошо.