Всё начинается со лжи

Но этого человека я по-своему уважал, он был частью моей жизни и моей семьи, независимо от того вместе мы с его дочерью или нет, поэтому я остановился. Развернулся.

— Владимир Олегович, не тратьте время и силы. Я не передумаю.

— Выйди! — приказал он дочери.

— И не подумаю, — упёрла она руки в бока, глядя на меня с ненавистью. — Ах, теперь, значит, я во всём виновата? Я, значит, шлюха и забеременела неизвестно от кого? Такой теперь у тебя план, да? Во всём обвинить меня?

— А ты считаешь я настолько идиот, что ничего не замечаю и не понимаю? Эти синяки, слёзы, перепады настроения. Твои истерики. Молчаливые постельные забастовки.

— Я беременная, дебил. Это гормоны, ясно? А хочешь тест на отцовство, так давай сделаем, делов-то, — фыркнула она.

— Я хочу? Я? Сама ты дебилка, — хмыкнул я. А потом засмеялся.

Мне и правда стало смешно. Я вдруг понял, почему она так легко ушла, почему напевала, собирая свои вещи. Она ведь была уверена, что папа всё порешает. До сих пор уверена, что порешает. Что никуда я не денусь. Как всегда. Всё равно.

Я ведь ляпнул про её синяки не потому, что наболело. Я и так был уверен, что ребёнок мой, но она с кем-то трахается. И совершенно точно мне на это было наплевать. Не плевать мне с кем сейчас Эльвира. Потому что ревность — это чувство собственное, мучительное сомнение в чьей-либо любви, преданности и верности. А любовь и верность я мучительно желал совсем от другой женщины, не от Юлии Пашутиной. Отношениями с этой, что стояла сейчас, уперев кулаки в бока, я был сыт по горло.

— Выйди, я сказал! Погуляй вон с собакой, — сменил Пашутин тон на более мягкий, обращаясь к дочери, но суровый взгляд из-под бровей не смягчил. — Юля, я прошу.

— Ладно, — подхватила она с подушки шавку, такую мелкую, что я её даже не заметил.

И даже удивился, что Пашутин обзавёлся питомцем. Впрочем, он меня сегодня удивлял не переставая. Например, тем, что серьёзно болен. Возможно, пережил сердечный приступ, инфаркт или инсульт, от которого ещё не оправился. А ещё, что так просто не собирался меня отпускать.

Чувствуя, что заживо варюсь, я скинул пальто на спинку стула я присел напротив Пашутина в кресло, готовясь удивляться ещё больше.

— А я ведь относился к тебе как сыну, — процедил он сквозь зубы, когда Юлька хлопнула дверью. — Думал, породнимся, свой бизнес тебе доверю, раз уж бог мне сына не дал. А теперь, — он стиснул зубы, и неприятно ощерился, растянув губы в подобие улыбки.

В его отцовские чувства я не верил. Как и в приступ великой щедрости. В то, что Юльку он решил пристроить в надёжные руки — легко. В то, что хотел, чтобы я присмотрел за его активами — охотно. Но исключительно в качестве управляющего, то есть его план — воспользоваться моими личными ресурсами и знаниями в своих целях, называя их «семейными» интересами.