Белые искры снега

Провожать он меня явно не собирался и тут же набросился со словесной атакой, как ненормальный.

– Короче, теперь ты мне должна, Анастасия Гладиолусовна, – вновь «забыл» он мое отчество.

– И что я должна? – спросила я устало. Вроде бы я чувствовала себя хорошо, и страх прошел, но в душе осталось какое-то неясное волнение, горячим солнцем припекающее мне левую сторону груди. Я до сих пор чувствовала аромат темной снежной декабрьской ночи, хотя сейчас был день, и за окном не пролетела ни одна снежинка.

– Немногое, – заявил Зарецкий с довольной миной. – Я реально тебя спас, так что ты должна отработать.

– И я реально тебе благодарна, – сказала я.

– Это хорошо. Я люблю благодарных людей. Короче, Настенька, – вдруг назвал он меня уменьшительным именем, и я аж вздрогнула, – ты скажешь моему другу Вану, что это ты все подстроила. Поняла?

– Что подстроила? – вздохнула я, чувствуя себя какой-то разбитой. Что вообще такое происходит?

Яр закрыл глаза, вздохнул и открыл их, делая вид, что негодует. А может быть, правда негодовал. По крайней мере, когда он захлопнул свои зеленые зенки, ресницы у него дрожали.

– Я, конечно, подозревал, что ты не знаешь, что ты – тупая, и не ведаешь, что такое благодарность, но не настолько же. Короче, – он сдвинул брови. – Ты. Запоминай. Идешь к Вану. И говоришь ему правду.

– Какую правду?

– Такую. Говоришь, как все было.

– И как все было? – решила узнать я.

– Не строй из себя дуру! – рявкнул Яр. – Тебе это, конечно, идет, но надо знать меру. Знаешь, классно, когда от тебя пахнет духами, но ужасно, когда ты вылила на себя весь флакон.

Я криво улыбнулась.

– Так что ты хочешь?

– Немногого. Ты рассказываешь моему другу, что в субботу в клубе это ты прислала цветы и ту тупую записку про Женю. Чтобы отомстить мне за произошедшее на улице.

– Ты о чем?

– А ты будто не знаешь! – презрительно хмыкнул он.

– Так. Что мне еще рассказать? – гнев медленно начал подниматься у меня из самых глубин души. Но быстро застыл на слабом уровне, потому что за спиной Яра я вдруг увидела сына Инессы Дейберт, который неслышно приблизился к нам, сложив руки на груди. На его загорелом взрослом лице играли желваки – он отлично слышал наш разговор. Мы встретились с ним взглядом, и я заметила в его карих глазах жесткое выражение, которое с трудом прикрывало обиду и, кажется, страх.

– Можешь рассказать, какая ты идиотка, но Вану все равно, – не почувствовал ничего подозрительного Зарецкий. – Главное, скажи ему, что записка – твоих рук дело, а я тут ни при чем. Поняла?

Не успела я и рта открыть, чтобы посоветовать своему спасителю заткнуться и обернуться, как Иван Дейберт опередил меня.

– Она, думаю, поняла. А я – не очень.