Снег на кедрах

Таким мощным, что проламывает череп. Не стреляет, нет – выстрел могли бы услышать другие, – а наносит удар. Ну как, мистер Гилландерс, возможно такое? Вы ведь давно в море, что вы думаете на этот счет? Могло описанное мной произойти в действительности?

– Могло-то могло, – ответил Джосайя, – да только что-то мне не верится.

– Не верится? – переспросил рыбака Элвин. – То есть у вас иное мнение на этот счет? Но, мистер Гилландерс, на чем оно основывается? Ведь вы не отрицаете, что моя версия правдоподобна? Не отрицаете, что предумышленное убийство могло произойти именно таким образом, как я только что описал? Ведь так, мистер Гилландерс?

– Да, так. Но я…

– Больше вопросов нет, – произнес Элвин. – Свидетель свободен. Пусть возвращается на галерею – там тепло. Больше вопросов нет.

– Эк вы! – с досады крякнул Джосайя.

Но судья поднял руку, и рыбак, вняв предупреждению, отправился на галерею, сжимая в руке фуражку.

Глава 27

Порывы ветра обрушивались на окна зала суда; стекло дребезжало так, что казалось, еще немного – и оно разобьется. Три дня и три ночи островитяне, сидя по домам, слушали завывания ветра; когда они с трудом добирались до суда и обратно, в ушах у них стоял яростный вой. За все это время они так и не привыкли к нему. Они сжились с морскими ветрами, дувшими над островом каждую весну, когда повсюду была хлябь и лил нескончаемый дождь. Однако этот ветер, такой буйный и леденящий, оставался для них чужим. Казалось невозможным, чтобы ветер дул с таким постоянством, днями, не стихая ни на минуту. Он раздражал островитян, испытывая их терпение. Одно дело – снег, который падает себе и падает, и совсем другое – жалобные завывания ветра, колючками впивавшегося в лицо; каждый думал о том, чтобы он скорее прекратился. Все устали и хотели покоя.

В камеру подсудимого звуки ветра не проникали совсем. Кабуо даже не подозревал о разразившемся буране; только когда Абель Мартинсон повел его, закованного в наручники, вверх по лестнице в зал суда, Кабуо в сумрачном коридоре первого этажа почувствовал порывы ветра, сотрясающие здание. Поднимаясь, он видел в окне каждого пролета низко нависшее небо и густо сыпавший снег; хлопья его, швыряемые ветром, метались в воздухе. Просидев семьдесят семь дней в камере без окна, Кабуо радовался неяркому, мягкому свету. Ночью у бетонной стены стало особенно холодно, и продрогший Кабуо мерил камеру шагами, кутаясь в одеяла. Стеречь его в ночное время отрядили Уильяма Стенесена, распиловщика, вышедшего на пенсию; как раз после полуночи тот посветил фонарем в камеру и спросил у заключенного, не нужно ли тому чего. Кабуо попросил еще одеял и, если можно, стакан чаю.

– Ладно, сейчас принесу, – ответил Уильям Стенесен. – Ох, господи, и угораздило ж тебя, парень, заварить эту кашу.