Смотри, но не трогай

Ладно она ничего не говорила – кто я такой, чтобы со мной откровенничать? Но предки-то! Предки какого хрена молчали? Ведь ни батя, ни Елизавета ни словом не обмолвились о том, что Лера больна! А они треплются обо всем на свете! Обо всякой ерунде! А о главном, видимо, забыли… Или намеренно не сказали, не знаю…

Оры Матвеева и причитания Диляры отдаленными отзвуками маячат где-то на заднем фоне. Я не слышу слов и почти не различаю интонаций. Они смешиваются в какую-то бесформенную шумовую кляксу, мешающую сосредоточиться на том, что по-настоящему важно.

Почему Лера оказалась здесь одна? Почему не позвала на помощь? Не успела? Возможно, ей поплохело так резко, что она потеряла сознание прямо на месте… Интересно, так вообще бывает?

Фак! Я не знаю, как бывает, а как не бывает при сахарном диабете! Спросите меня про боковой амиотрофический склероз, которым болела мама, – и я расскажу вам все о факторах риска, симптомах, диагностике… А в вопросах диабета я полный ноль. Даже сейчас, когда Лера в обмороке, я понятия не имею, как ей помочь…

И мне тошно! Тошно от самого себя! Потому что я был тупым, бессердечным эгоистом, зацикленном на собственной боли. Лелеющим ее как нечто значимое и дорогое. Я возводил личную трагедию в культ и упивался ролью жертвы. Я заигрался. Слишком увлекся инсценировкой под названием «вы все плохие, а я хороший». Мне было так важно доказать отцу, Елизавете и Лере их неправоту, что я напрочь ослеп. Сделался черствым. Тотально сконцентрировавшись на своих переживаниях, забыл, что проблемы могут быть не только у меня…

Почему самые ценные жизненные уроки всегда усваиваются через жесть? Почему для того, чтобы хоть немного морально вырасти, нужно непременно ощутить себя полным дерьмом? Почему для приобретения толики ума, надо потерять так много?

– Мы можем ей помочь? – оглядываюсь на Диляру. – Хоть как-нибудь?!

Бездействие меня убивает. Нет ничего хуже, чем просто сидеть и смотреть, как человек, который как-то незаметно стал тебе дорог, в одиночку борется за жизнь.

– В скорой сказали просто ждать их приезда, – она заламывает пальцы. – Ну и еще… Контролировать ее состояние. Чтобы в случае чего приступить к сердечно-легочной реанимации…

Нахожу Лерину руку и, приложив к ее запястью три пальца, прислушиваюсь. Пульс есть. Учащенный, но вполне различимый.

Осторожно обхватываю крошечную ладонь и про себя отмечаю, что она очень холодная и влажная. Сколько Лера пролежала здесь вот так? Одна, с распахнутым настежь окном…

– Она ледяная, – говорю я, не узнавая собственный голос. Непривычно низкий, дрожащий, хриплый. – Может, закроем окно и поднимем ее на кровать?

Без лишних слов Матвеев принимается закрывать створки, а Диляра со скепсисом качает головой:

– Думаю, лишний раз ее лучше не тревожить.