Смотри на меня (СИ)

Время тянется бесконечно долго, а я то меряю шагами комнату, то замираю у окна, глядя, как начавшийся снег хлопьями ложится на обледенелые ветки и такой же обледенелый тротуар, то молча сижу на Егора кровати, обняв коленки. Ожидание и неизвестность убивают.

Несколько раз хватаюсь за телефон и набираю Заягина, но он не отвечает. Слышать ровные беспристрастные гудки ещё сложнее, чем ждать в тишине.

Девчонки тоже молчат, время от времени бросая на меня встревоженные взгляды. Иногда переговариваются о чём-то отвлечённом, кипятят чайник и заваривают три пакетика.

— Юль, чай будешь? — спрашивает Лиля.

Я сначала хочу отказаться, но потом узнаю чашку, в которой они мне заварили. Это Егора, я ему её подарила на день студента. Смешная такая, с фигурной лепкой из полимерной глины в виде зачётки. Беру кружку в ладони и подношу к губам. Горячий ароматный напиток щекочет ноздри ягодным ароматом.

Это немного отвлекает, но не надолго. Тревожный мандраж возвращается, и я снова начинаю чертить периметр комнаты шагами. Снова то сажусь, то встаю.

А потом вдруг слышу неожиданно щелчок, и дверь распахивается. На пороге стоит Егор. Кожаная куртка расстёгнута, она испачкана и чуть порвана возле локтя на правой руке. Волосы взъерошены, на скуле небольшой порез. Глаза горят, грудь вздымается, будто перед этим он долго бежал и не останавливался.

Я тоже подскакиваю с кровати и делаю шаг навстречу. Замираю, глядя в глаза.

Живой. И, вроде бы, невредимый.

Боковым зрением замечаю, как девчонки тихо поднимаются и выходят, протиснувшись мимо Вертинского. А он входит в комнату и захлопывает за собой дверь.

Я так волновалась! Казалось, что вот-вот с ума сойду. И так рада видеть его! Но этот взгляд пугает. Особенно, когда делает шаг ко мне, а потом ещё один, и ещё. Отступаю под натиском, пока не упираюсь спиной в шкаф. Вертинский нависает, придавливая взглядом, лишает воздуха и пространства, ограничивая руками по бокам и упираясь ими в шкаф.

От него исходит жар, не дающий дышать, опаляет, парализует.

— У тебя есть пять секунд, чтобы убраться восвояси, Конфета, — голос хрипит и давит опасностью. — Иначе я за себя не отвечаю.

Опускает одну руку, но остаётся на месте. Выпускает. Но я не двигаюсь.

— Останешься — жалеть не буду. Всё будет по-взрослому. Никаких поблажек, Юля. И никакой больше дружбы.

Тело горит, пальцы немеют. Жгучая волна от его слов пробегает по телу.

Неужели всё это сидело в нас? Было в анабиозе, словно без кислорода? А после той ночи вдруг ожило, с оглушительным треском расправив крылья.

— Считаю до трёх. Потом ловушка захлопнется.

Закусываю губы, пытаясь унять сердцебиение. В его глазах столько тьмы и опасности, столько всего незнакомого и дикого. Я совершенно не знаю эти глаза.