Светлый лик смерти

 – А потом что?

– А потом душа ее, видать, умерла, – констатировала Алевтина и опять умолкла.

– Из чего это вы такой вывод сделали?

– Она плакать перестала. И злиться перестала. В церковь каждый Божий день ходила, но все равно видно было, что у ней пусто внутри.

– Как это – пусто внутри? Вы уж сделайте одолжение, объясните нам поподробнее, а то мы понимаем плохо, – попросил Коротков.

Алевтина вздохнула, поерзала на жесткой скамейке, устраиваясь поудобнее. Она сидела на своей постоянной лавочке неподалеку от храма, среди могил. Уже давно это было как бы ее местом, и все, кому надо, всегда могли ее здесь найти, не сегодня – так завтра. Все так привыкли к этому, что никому и в голову не приходило интересоваться, а где, собственно, живет Алевтина и есть ли у нее адрес. Зачем? Адрес нужен, когда человека надобно найти. А Алевтину чего искать? Вот она, сидит между могилками. Ах, не сидит? Ну так, стало быть, завтра придет, даже и не сомневайтесь, придет непременно, а может, и не завтра даже, а сегодня, через часок появится. Она завсегда здесь, куда ей деваться.

– Что ж тут объяснять… Когда душа умирает, тут и объяснять больше нечего. Ничего ее изнутри не гложет, не бередит. Не болит, одним словом. А душа – она так устроена, что непременно болеть должна. За то ли, за другое ли, за третье, но должна всегда болеть. Когда она болит, человек ее чувствует и от этой боли поступки разные совершает. К примеру, если душа из-за денег болит, так человек старается их или заработать, или украсть. Если из-за мужа любимого ревность грызет, то женщина старается или к себе его приворожить, или соперницу извести, или еще что-нибудь придумает, полюбовника завести может, чтобы отвлечься, чтобы душевную боль приглушить. А когда душа не болит, то человек ее и не чувствует, а стало быть, и не делает ничего. А что есть человек, который ничего не чувствует и ничего не делает? Покойник и есть. Поняли теперь?

– Поняли, – кивнул Лесников. – Значит, вам показалось, что в какой-то момент душа у Любы болеть перестала?

– Ну да.

– А не припомните, какой это был момент? Хотя бы приблизительно.

– Приблизительно… Недели две назад, может.

– Вы не говорили с ней об этом?

– Говорила, а как же. Мне-то сразу в глаза бросилось, что она не такая, как раньше. Я и спросила ее, дескать, что с тобой, кровиночка, не обидел ли кто.

– А она что?

– А она головой качает и говорит: «Сама я себя обидела». Тут меня вроде как догадка осенила, я же знала, что она ворожбой занялась, и говорю ей: «Никак заговор помог?» А она кивает. «Помог, – говорит, – заговор, спасибо тебе, Алевтина».

– За что же спасибо? – удивился Коротков. – Разве вы помогали ей ворожить?

– Сохрани Господь!

Алевтина испуганно отмахнулась и осенила себя широким крестом.