Фотограф смерти

Этот его сюртук был будто бы специально пошит, чтобы подчеркнуть некоторую сутуловатость фигуры. Подбитые ватой плечи поднимались едва ли не до середины ушей, и голова Патрика казалась ягодой, утопленной в этом шерстяном поле. Его волосы, тщательно завитые, были уложены и смазаны бриллиантином столь обильно, что выглядели ненастоящими. Его штаны, узкие, в полоску, плотно облегали ноги и, как мне показалось, доставляли немалые неудобства, которые Патрик сносил стоически.

– Кто придумал этот твой костюм? – спросила я, и Патрик, поклонившись – до чего же он все-таки неуклюж! – ответил:

– Портной, мэм.

– Этого портного надо бы повесить. – Я боялась, что Патрик воспримет мои слова как оскорбление. Он же улыбнулся совершенно искренне, по-детски и сказал:

– Согласен, мэм.

И мы оба рассмеялись так легко, как я не смеялась уже многие годы.

– Твои комнаты ждут тебя. И я приготовила тебе наряд не настолько изысканный, но, надеюсь, более удобный.

Патрик вновь поклонился и очень тихо, серьезно ответил:

– Благодарю вас, мэм.

Он ушел.

Но его присутствие я ощущала так же остро, как ароматы корицы и ванили – предвестников грядущего Рождества. Я словно бы очнулась ото сна, увидев, что жизнь прекрасна.

Мой дом полон солнечным светом, который пьянит, как вино. Половицы скрипят, вздыхают старые шпалеры. А я вижу тех, кто жил и вырос в этих стенах.

Вижу и себя столь же явно, как если бы я вдруг и вправду получила возможность заглянуть в прошлое. Я – младенец на руках няньки-ирландки. Я вдыхаю ее молочный, тяжелый запах и слышу голос, напевающий колыбельную. Тягучие слова успокаивают мой дух, а мягкие руки изгоняют страхи.

Я – дитя, со страхом ожидающее начала занятий. Моя гувернантка молода и хороша собой, но строга до невозможности. И одна мысль о скором ее появлении приводит меня в трепет.

Я – девушка, впервые задумавшаяся о своем будущем. Оно мне представлялось волшебным, сродни бесконечной рождественской сказке, где счастье обещано свыше. И вправду, как могу я не быть счастливой?

Вскоре я узнала ответ.

В тот день, когда Джордж ушел, я не плакала, как не плакала и позже. Душа моя кипела, уподобившись котлу, под которым неумелая кухарка развела слишком большой огонь. Мне казалось, что еще немного, и стенки котла перегорят, и тогда содержимое – страсть, ярость, обида и гнев – выплеснется и уничтожит всех, кому не посчастливилось оказаться рядом.

Но ничего подобного не случилось. Выкипел мой котел. Сажа залепила дыры, позволив наполнить его вновь. Я была осторожна. Я закрылась щитами долга, как некогда закрывалась моя матушка – теперь я почти уверена, что и в ее прошлом имелась история, подобная моей, – и никого не подпускала ближе.