Смертельная верность

Сделать свое дело, скинуть ствол, благо кустов вокруг полно, и уходить на остановку. Главное, дыхание выровнять и подумать о чем-то постороннем. А если он до остановки дойдет без проблем, тогда вообще можно расслабиться. Там народу полно, и одет он как все. Джинсы да куртка старая кожаная.

Объект появился — и снова радость неожиданная. Шлем надевать не стал, пижон. Он-то уже примеривался, чтобы в шею стрелять, между шлемом и воротником, а тут такая удача.

Совсем легко на душе стало. И всякие там мысли про то, что убийство грех, и тому подобное, как-то сразу ушли. Спокойно стало. Даже радостно, будто звенит все внутри. И солнышко светит, надежду дарит. Может, все еще изменится, по-другому повернется? Бывают же в жизни чудеса.

Вот так, размечтавшись, он пристроился за спиной толстухи в ярко-красной куртке, ствол вытащил без лишней суеты. Тот в руку лег привычно, словно и не было многолетнего перерыва. И ощущения те же, что раньше на соревнованиях — внешне спокоен, а внутри потихоньку так екает: «Смогу — не смогу?».

Прицельную планку с мушкой совместил, цель нашел, выдохнул, задержал дыхание…

А вдруг все изменится?

И только когда объект дернулся еле заметно и обмяк в этом своем панцирном костюме, он понял вдруг, что ничего теперь не изменится.

Вот теперь точно, никакой надежды. Потому что надежду свою он сам только что с линией прицела совместил и плавно на спусковой крючок нажал.

И даже будто солнце погасло. Не стало ничего: ни радости звенящей, ни золота листьев под ногами, ни теплых ладошек на щеке.

И впереди только слякоть, тоска и безнадега. Все как всегда.

Как до остановки добрел, он совсем не помнил. Спохватился уже почти у самой дороги, что пистолет так и не выбросил. Хорошо хоть ума хватило сразу под куртку его сунуть.

Идиот! Какой же он идиот, что согласился.

Со стороны площадки вдруг донесся протяжный собачий вой.

Сначала подумал, что показалось. А потом вой повторился, но уже громче и страшнее. Тоскливый, многоголосный.

И солнце потухло для него окончательно.

Только слякоть и безнадега.

— Ну что тебе, трудно? — канючил Димыч в трубку. — Сама же обещала помогать, а теперь отказываешься.

— Я не отказываюсь помогать. Но только если серьезно, а не такую ерунду.

— Это не ерунда. В нашем деле ерунды не бывает.

— А по-моему, ты просто хочешь меня услать куда подальше, чтобы я не болталась под ногами.

Димыч замолчал, и это еще больше убедило меня в собственной правоте.

Обидно, между прочим. Я к нему со всей душой, а он меня воспринимает как досадную помеху. И даже не особенно это скрывает.

Он может сколько угодно меня убеждать в том, что мелочей в их деле не бывает. Но как, скажите пожалуйста, расценивать вот эту его просьбу? Съезди, Наташенька, еще разок к Лиде Новиковой. Поболтай о том, о сем.