Смерть эксперта-свидетеля

Вызвали судебного патанатома, он был уже на пути сюда. Голоса, вопросы, звон шагов по лестнице – все на какое-то время утихло.

В тишине часовню Дэлглиш ощутил невероятное одиночество, тем более гнетущее, что здесь лежало мертвое тело: у него было такое чувство, будто кто-то – или что-то – лишь недавно покинуло часовню, оставив за собой пустоту в ее доселе непотревоженном воздухе. Такое одиночество духа было ему не внове: он уже испытывал его раньше, находясь рядом с недавно умершими. Сейчас он опустился на колени и внимательно оглядел погибшую женщину. При жизни одни лишь глаза придавали некую особость ее изможденному лицу. Теперь они остекленели и казались клейкими, как липкие леденцы, засунутые под полуоткрытые веки. В этом лице не было мира. Его черты, еще не умиротворенные смертью, по-прежнему несли на себе отпечаток жизненной неуспокоенности. Дэлглишу пришлось видеть так много мертвых лиц, что он научился распознавать в них стигматы насилия. Иногда они даже говорили ему – как, когда или где. Но чаще всего, как и в этом случае, они ничего ему не говорили.

Он приподнял конец шнура, все еще свободно обернутого вокруг ее шеи. Сплетенный из шелковых нитей ярко-синего цвета, он был довольно длинным – хватило бы, чтобы подвязывать тяжелую портьеру, а его конец украшала нарядная, синяя с серебряным кисть. У стены стоял длинный, метра в два, деревянный сундук, и Дэлглиш, натянув перчатки, поднял тяжелую крышку. В нос ему ударил запах нафталина, густой и тошнотворный, словно наркоз. В сундуке он увидел пару аккуратно сложенных портьер выцветшего синего бархата, накрахмаленный, но скомканный стихарь, черный с белым капюшон магистра искусств и, поверх всей этой разномастной кучи, – второй плетеный шнур. Тот, кто накинул синий шнур ей на шею – она ли сама или кто-то другой, – знал наперед, где его найти.

Эта простая мольба, совсем не характерная для того времени, необыкновенно контрастировала с официальной самоуверенностью самого памятника, с гордым поворотом головы, с самодовольной усмешкой, на полных мраморных губах. Он построил часовню и поместил ее внутри тройного кольца деревьев, но смерть не захотела ни на миг замедлить движение своей руки и даже не дала ему времени проложить подъездную аллею к храму.

По обе стороны перегородки, лицом к восточному окну, стояли на возвышениях две искусно изукрашенных скамьи под резными балдахинами, каждая из них оберегалась от сквозняков синими бархатными портьерами, такими же, как те, что лежали в сундуке. На сиденьях – подушки такого же синего бархата; мягкие подушки с серебряными кистями по углам – на книжных пюпитрах. Дэлглиш взобрался на правое возвышение. На бархатной подушке лежал тяжелый, переплетенный в черную кожу «Молитвенник для всех».