Случайная вакансия

Она сглупила… решила, что, взяв на себя труд сообщить Морин о недомогании Говарда, могла пресечь их шашни… какая, право, забывчивость…

Знакомые излюбленные улочки сегодня казались другими — какими-то чужими. Ширли регулярно вела учёт своим достоинствам, выставленным на обращённой к этому славному мирку витрине: жена и мать, добровольная помощница в Юго-Западной больнице, секретарь местного совета, супруга Первого гражданина — Пэгфорд служил ей зеркалом, почтительно отражая её ценность и статус. А Призрак взял резиновый штемпель и замарал жирной печатью безупречную поверхность её жизни, сведя к нулю все заслуги: «Муж спал со своей компаньонкой по бизнесу, а жена и не догадывалась…»

Теперь при любом упоминании её имени людям будет лезть в голову именно это; такие вещи запоминаются.

Она толкнула дверь кафе; звякнул колокольчик, и Лекси сказала:

— Кого я вижу: Арахис Прайс.

— Как там Говард? — проскрипела Морин.

— Немного устал, — ответила Ширли, проплывая мимо неё к одному из столиков.

У неё так колотилось сердце, что она испугалась, как бы ей самой не слечь с коронарной недостаточностью.

— Передай ему, что девчонки не вышли на работу — ни одна ни другая, — сварливо проговорила Морин, помедлив у их столика, — и даже не позвонили. Хорошо ещё, что сегодня народу немного."

"Лекси пошла к стойке, чтобы потрепаться с Эндрю, которого поставили за официанта. Остро чувствуя своё непривычное одиночество, Ширли вспомнила Мэри Фейрбразер, какой видела её на похоронах Барри: прямая, измождённая, она куталась в своё вдовство, как в королевскую мантию, вызывая у окружающих жалость и восхищение. А она прикована к человеку, который её предал, и кутается в грязные отрепья, вызывая только насмешку…

(Давным-давно в Ярвиле мужчины отпускали в адрес Ширли сальные шуточки, потому что её мать пользовалась совершенно определённой репутацией, хотя сама Ширли была чиста, как никто.)

— Дедушка приболел, — говорила Лекси, обращаясь к Эндрю. — А эти пирожки с чем?

Он склонился к прилавку, чтобы спрятать покрасневшее лицо.

«Я обжимался с твоей мамашей».

Эндрю еле заставил себя прийти на работу. Он опасался, что Говард, защищая честь невестки, вытолкает его взашей, и до смерти боялся, что Майлз Моллисон примчится отомстить. Но в то же время он был не столь наивен, чтобы не понимать: Саманта, которой хорошо за сорок, в этом фарсе выступает главной злодейкой. А его линия защиты элементарна: «Она напилась и стала ко мне приставать».

В его смущении была малая толика гордости. Ему не терпелось увидеть Гайю, чтобы рассказать, как на него запала взрослая тётка.