Слезы черной вдовы

А Светлана продолжала, надеясь, наверное, хоть как-то его умаслить:

- Вы были правы, что меня опаивают. Но ведь сути это не меняет: это я стреляла из револьвера! Я их убила! Так к чему лишние детали? Пусть в протоколах не будет ничего о том, что меня опоили, прошу вас…

- Неужели вы считаете, что такие документы я держу в квартире, адрес которой есть на всех моих визитках? Они в моем кабинете, в запертом сейфе.

А потом, будучи словно под гипнозом ее глаз, Кошкин добавил:

- Вот ключи. И ключ от черной лестницы в здание полиции тоже в связке. А если воспользуетесь этим… - он вложил в ее руку свой наган, - сейчас! То вас даже заложить будет некому. Убийство повесят, вероятно, на неведомую вам Зою Марковну.

Право, после того, как отдал ей ключи, это, пожалуй, было бы лучшим выходом до Кошкина. Ибо он просто не знал, что ему делать дальше, и как жить в шкуре предателя и пособника убийцы. А умереть не на руках, так хоть от руки любимой женщины… тоже неплохо, в конце концов.

- Ну же?! Разве вам впервой!

Не отпуская ее взгляда, проникая в ее душу, в ее мысли, он до боли упер холодную сталь нагана себе в грудь. И сжимал ее руку, держащую револьвер. Касался ее пальца, застывшего на спусковом крючке.

Но нет - она не собиралась стрелять. К сожалению.

- Убирайтесь к черту, - устало заключил он, отталкивая ее руку и уходя вглубь комнат. - Ваше дело будет вести Девятов, а от него поблажек не ждите. И от меня более тоже.

Признаться, и уходя, Кошкин ждал (надеялся?), что она выстрелит. И когда без сил упал в кресло, тоже ждал. А потом за своей спиной услышал шаги. Однако прежде чем успел повернуть голову, Светлана приблизилась, села ему на колени и накрепко обернула его шею руками.

Ее поцелуй был соленым от слез и отчаянным, словно Светлана боялась, что он опять ее прогонит. Кошкин действительно не хотел ей отвечать, понимая, что и это все игра, притворство. Но соблазн поверить был столь велик… или хоть сделать вид, что поверил. В первый раз он вошел в нее здесь же, в кресле - и началось безумие. Едва ли он был достаточно нежен со Светланой, но она горячо обнимала его, осыпала лицо поцелуями и с тихими стонами выгибалась навстречу.

Потом она прятала лицо у него на груди, плакала и клялась, что ни к кому раньше подобного не чувствовала, обещала, что, коли он у нее не первый, то уж точно последний и единственный. Кошкин не верил, но, кажется, ему было все равно.

Безумие кончилось в спальне, до которой они все-таки добрались. Кошкин пришел в себя и прежде всего увидел лицо Светланы. Губы ее нервно подрагивали, а меж сомкнутых ресниц стекала блестящая дорожка слез. Кошкин осторожно коснулся уголка ее глаз, слизывая влагу, а после устало поцеловал в губы. В кои-то веки на душе у него было спокойно.