Слезы черной вдовы

Тем более что, раз они сами выслали приглашение, то вовсе не против видеть его зятем. Не приятного же собеседника в нем нашла вдовая генеральша?…

Что касается остального… да, отец тоже служил в полиции. Да, он был хорошим человеком, нажил уйму друзей, любил и был любим женою. Но умирал он мучительно - от шальной пули, в неком грязном казенном госпитале, вовсе не оставив жене и детям средств к существованию. Жалкой его пенсии никогда ни на что не хватало.

Кошкин любил отца, но всегда, с самого детства, был уверен, что тот неправильно прожил жизнь. Что уж сам-то Кошкин его ошибок точно не повторит.

Гостей у Сусловых было несколько больше, чем рассчитывал застать Кошкин. Он, разумеется, опоздал, снова сославшись на служебную занятость, поздравил именинника, десятилетнего сына генеральши Авдотьи Григорьевны, после чего его предоставили самому себе. Хотя, чем еще можно заняться на подобном вечере? Кошкин был полон решимости, потому следующие два часа ни на шаг не отходил от Дашеньки: танцевал с нею, ухаживал и пытался отыскать хоть какую-нибудь тему для беседы, которую она способна была подержать. Только спустя те два часа ему уж вовсе стало невмоготу вытягивать из Дашеньки слова… он все чаще начал отлучаться к столу с напитками. Вино показалось ему кислым, а шотландский виски - ничего, неплохо пошел. Кошкин даже сумел отвлечься, повеселел и лихо отплясал с Авдотьей Григорьевной задорную польку. Когда же танец окончился, Кошкин снова направился, было, за виски, но генеральша его придержала:

- Степан Егорыч, Дашенька в лоджию только что вышла, да накидку позабыла, - прикрываясь веером, сообщила она. - Вы пошли бы, отнесли.

Тот запнулся, обескураженный такой поспешностью, но все-таки кивнул. Право, сколько еще можно сюда ездить? Лучше покончить с этим поскорее. Он отдал официанту бокал, к которому так и не притронулся, вздохнул, собираясь с мыслями, и направился в лоджию.

Дашенька стояла спиной к нему, одетая в красивое нежно-голубое платье с открытыми плечами, а завитые темные локоны осторожно касались точеной ее шейки.

Кошкину пришлось даже зажмуриться, чтобы наваждение - будто перед ним Светлана - отошло прочь.

«Господи, ну отчего ей не быть хотя бы блондинкой?…» - В груди у него мучительно заныло, и виски здесь был бессилен.

Дашенька же, вероятно услышав шаги, обернулась, и, уж чего Кошкин никак не ожидал, глаза ее были заплаканными.

- Я… вам, должно быть, холодно, Дашенька, я принес вашу накидку.

- Благодарю, вы так добры…

Она наклонила голову, тайком утирая слезы. Кошкин хотел бы не спрашивать, да, наверное, это было бы неприлично:

- Отчего вы плачете?

- Просто ветер… соринка в глаз попала. Простите меня.

- Вам не за что извиняться.