Творец слез

— Мои пластыри, ты не могла бы их мне принести?

Аделина долго смотрела на меня, прищурившись, будто расшифровывала про себя тайный смысл моих слов. Затем улыбнулась.

— Конечно.

Когда цветные пластыри снова оказались в моих руках, я почувствовала, как будто внутри меня расправилась сжатая пружина. Я долго их перебирала и из всех цветов выбрала те, которые считала своими, а значит, вновь обрела потерянную часть себя.

Желтый — глаза Клауса. Светло-голубой — такого цвета глаза у Анны и Аделины. Зеленый — спокойный, как Норман с его робкой улыбкой. Оранжевый символизирует живость Билли, а цвет морской волны — загадочность Мики. Красный — это Асия с ее своенравным, как огонь, характером.

И, наконец… наконец, фиолетовый — такой же, как тот, что я приклеила к груди Ригеля той ночью в его комнате.

Глядя на свои теперь разноцветные пальцы, я поняла, что, даже если у любви разные оттенки, то каждый из них затрагивает одни и те же струны — струны сердца. И все вместе они управляют уникальной невидимой силой, почувствовать которую способна лишь душа.

Последующие дни были не менее трудными."

"Мой желудок превратился в тугой узел, который, казалось, отказывался принимать еду. Как только начинались рвотные позывы, Анна бросалась ко мне, стягивала с меня одеяло и помогала повернуться на бок, прежде чем я возвращала съеденное на пол.

Тем не менее постепенно я смогла приучить желудок к пище, и через короткое время снова смогла ходить. Лодыжка зажила, ребра больше не кололи грудь, как осколки стекла, когда я приподнималась, чтобы встать с кровати. В общем и целом процесс выздоровления пошел в правильном направлении.

Меня снова проведала Асия, как я ее и просила. Она недоверчиво и строго опять осмотрела меня с ног до головы: порозовевшее лицо, повеселевшие глаза, пополневшие руки и ноги. Увидев такую Нику, она сразу смягчилась.

День за днем мое тело становилось крепче и полнокровнее, кости на плечах больше не выпирали из-под кожи. С руки сняли повязку, и я начала потихоньку ее разрабатывать.

Я быстро восстанавливалась, а Ригель неподвижно лежал под аппаратом, привязанный к жизни хрупким сердцебиением.

«Очнись!» — пульсировало в моей груди, когда я вернулась к жизни.

Ригель по-прежнему тяжело дышал, и, казалось, ничто не может стабилизировать его шаткое состояние.

— Очнись, — бормотала я себе под нос, пока медсестры меняли ему повязки.

Лицо у Ригеля похудело и осунулось, вены на запястьях стали заметнее, тени под глазами — больше. Я держала его руку в своей и чувствовала, как истончилась его нежная кожа. Я смотрела на него, а он увядал у меня на глазах.

Я рассказывала Ригелю старые легенды, сказочные истории о волках, возвращающихся домой.