Следствием установлено

Паскуда Проня, самая последняя! Понимаешь, елки с палками, не может Витька такое сделать! Голову даю на отсечение.

– А Проня?… – вдруг спросил Антон.

Резкин посмотрел так, будто Антон сообщил ему что-то необычайно интересное.

– Зорькин Проню бы щелчком перешиб. Да и трус Проня несусветный. Подопьет когда, духарится, а так – заяц, каких мир не видал. Вот злопамятный он, паскуда, это точно. Сколько времени прошло, как Витька его в клубе успокоил, а все еще помнит. Ребята мне об этом вчера рассказали. Ты, елки с палками, если хочешь у Прони правду узнать, припугни его покрепче – сразу слезу пустит. Только пьяного не трогай. Пьяный он духарной, будет куражиться и врать до потери сознания, до посинения.

– Зорькину видел?

– Видел.

– Ну и что, насчет туфель и косынки?

– Косынка похожа, якорьки запомнил. Про туфли ничего не могу сказать. Шесть лет почти прошло. Может, те, что покупали, может, другие, не помню.

Антон поднялся из-за стола.

Резкин тоже встал, посмотрел на Антона просящим взглядом:"

"– Не дави на Витьку, а? Он знает, что Проня на него грязь льет. Знаешь, как Витьке сейчас тошно? Разберись с ним по-человечески. Тут какая-то дикая случайность. Знаешь, как иногда по случайности можно влипнуть. На службе со мной был случай. Командир роты – потешная такая фамилия Ныркин – лишил меня на месяц увольнения. А я шалопаистый, как Витька говорит, был. Рванул в самоволку. Подвыпил с ребятами, подружку, елки с палками, решил сыскать. На Сахалине, скажу тебе, не густо их, а тут, смотрю, на ловца и зверь бежит. Пупырышечка такая каблучками цокает. Мозги девицам туманить я умел. Пристраиваюсь к ней: куры-гуси, конфеты-пряники, печки-лавочки. Улыбается. Ходим-прогуливаемся. Время за полночь. На грех попадается телефон-автомат, квартирный номер командира роты помню, и двушка в кармане есть. Минут десять протяжные гудки в трубке басили. Поднял все-таки командира из теплой постели, слышу: «Алло. Ныркин» – «Привет. Дыркин», – говорю и спокойненько вешаю трубку. «Вот так, милая, – улыбаюсь пупырышечке, – начальству надо мстить, культурно и остроумно». В часть вернулся – как надо, опыт был. Все тики-так. А утром ни с того ни с сего командир требует к себе. Улыбается: «Как спалось, Дыркин?» Я – куры-гуси, конфеты-пряники, я не я, и лошадь не моя. Смотрю – взбеленился. Ох, и дал же он мне чертей! И не за то, что сон его нарушил, – мужик с юмором оказался – а за то, что выкручиваться начал. Неделю на губе просидел. А случайность вот какая: пупырышечка оказалась родной дочерью командира. Когда я номерок набирал, она рядом стояла, смикитила – что к чему. Понял, какие шутки черт отмачивает, когда бог храповицкого задает? – Резкин улыбнулся.