Господин следователь. Книга четвертая

От сердца отлегло. Похоже, что колется-таки.

— Так чего тут гадать? — хмыкнул я. — Я поначалу думал — камень был, утюг. Но от их удара рана будет и шире, и глубже. А там, на лице у вашего покойного мужа, все аккуратно, словно швея иголкой ткнула. Понятно, что иголка большая… Подумал-подумал, да и понял, что больше и нечем. Вот, посмотрите, — взял я пест в обе руки, демонстрируя. — Чтобы ударить между глаз — да еще, чтобы так точно, именно в нос, не промахнуться, тут и глазомер должен хорошим быть, и движение отточенное. Не всякий солдат сумеет. Поэтому я и спрашиваю — не ходили ли вы на медведя? Чтобы бурого одним ударом завалить, не только сила нужна, но и расчет.

— Я в девках когда была, возле самой Шексны жила, — усмехнулась раскольница. — Семья большая, едоков много. Мы с отцом по ночам щуку гарпуном били.

— Однако, — с уважением покачал я головой. С трудом себе представляю — как можно в воде поразить рыбу гарпуном? Я бы не смог. Даже если щука стоит неподвижно, не попаду. А уж если она плывет!

— Ганька тебе много еще рассказала?

Много, не много, это пока тайна следствия. Меня задело другое. В принципе, я уже привык, что крестьяне ко мне обращаются на ты. Раньше на ты и к царям обращались. Когда у нас обращение на вы появилось? Где-то во второй половине восемнадцатого века? Но раскольница общается со мной так, словно я ее непутевый сын или внук. Нет, так нельзя.

— Дарья Осиповна, я к вам по имени и отчеству обращаюсь, а вы ко мне — словно к пустому месту. Я вам представился. Если вы позабыли, так я повторю, что меня зовут Иваном Александровичем.

— Молод ты еще, да соплив, чтобы тебя с вичем именовать, — хмыкнула старуха. — По возрасту ты моему Тимошке ровня, а то и младше.

— Сына своего как угодно зовите — хоть Тимошкой, хоть Тимкой, а ко мне извольте обращаться, как положено. Не желаете по имени и отчеству звать, обращайтесь — господин следователь, либо ваше благородие. Я вам не сын, не сосед, а чиновник государев.

— А что мне будет, если я тебя Ванькой стану звать? Пращуры мои перед начальниками не дрожали, на костер шли, со святой молитвой. И тебя я не испугаюсь. А что чиновник, так чин еще никому не ума, ни возраста не добавлял.

Упрямая бабка. И что с такой поделать? Требовать от нее уважения к моему чину глупо. Но главное сейчас самому не сорваться.

Осторожно подбирая слова, ответил:

— Ванькой, конечно, вы меня назвать можете, не выпорют за это и язык не отрежут. Времена у нас другие. И где это видано, чтобы старуху пороли? Но ваше упрямство какое-то детское. Знаете, кого вы мне сейчас напоминаете?

— Кого? — настороженно спросила старуха.

— Не зрелую женщину пятидесяти с лишним лет, не мать семейства, а девку. Лет так… двенадцати или тринадцати. К четырнадцати девки — если их пороть иногда, умнее становятся.