След на весеннем снегу

Если ночью проснуться, то нет той абсолютной тишины, которая для Малодвинска совершенно естественна, – пояснил Савелий, когда Мила озвучила это свое наблюдение.

Она немного помолчала, потому что старалась никогда не нарушать чужих границ, но все-таки не выдержала.

– Прости, что я спрашиваю, но ты ведь уже бывал в Малодвинске раньше?

– С чего ты это взяла? – с фальшивой интонацией спросил Савелий.

– Много с чего. – Мила независимо пожала плечами. – В самый первый день нашего знакомства я удивилась, что ты довольно хорошо знаешь историю города, в который приехал, по твоим словам, всего за две недели до этого. Все эти истории со ссыльными поляками, с прошлым Кузнечной слободы… Конечно, изначально я списала это на то, что ты тщательно изучал литературу, чтобы понимать исторический контекст, в котором существует город. Но ты знаком с вещами, о которых не может знать приезжий. Например, ты был в курсе про заброшенный пионерский лагерь, закрытый уже больше двадцати лет. Ты рассуждаешь о том, как здешний уклад жизни отличается от большого города, и проговариваешься, что долго привыкал к городской жизни. И еще, прости, но твое давнее знакомство с Васиным бросается в глаза. У вас иные отношения, чем бывают у архитектора и заказчика. Вы очень тепло относитесь друг к другу, и у вашего дуэта явно есть долгая совместная история.

Савелий молчал так долго, что Мила испугалась, что он сейчас доведет ее до дома и уйдет навсегда, насовсем. Господи, ну, зачем она высунула язык, мама всегда говорила, что ее неумение держать его за зубами не приводит ни к чему, кроме неприятностей. В тишине они успели пройти квартал, не меньше, и все это время Мила кляла себя на чем свет стоит.

– Ладно, – сказал он наконец, – давно надо все тебе рассказать. Как написано у Ремарка, пусть мертвое прошлое хоронит своих мертвецов.

– Это «Три товарища», – машинально сообщила Мила, радуясь, что бойкота и обструкции, похоже, не будет. А еще тому, что у них действительно был общий культурный код.

Савелий посмотрел на нее и усмехнулся.

– Да. Но важно не это. Понимаешь, правда в том, что я родился в Малодвинске и жил в нем до тех пор, пока мне не исполнилось двенадцать. Мое детство трудно назвать счастливым и безоблачным. К десяти годам я окончательно и бесповоротно превратился в звереныша, в Маугли, которому общаться с дикими собаками было проще и комфортнее, чем с людьми. Когда я думаю о своем детстве, то главное воспоминание – это лютый голод. Холодно тоже бывало часто, особенно той зимой, когда один из материнских собутыльников срезал и продал все батареи в квартире. Но есть хотелось постоянно, а взять еду было негде, поэтому я начал воровать. На базаре, в магазинах, в школе у одноклассников. Меня ловили и приводили в милицию.