След лисицы на камнях

А что тебе не нравится?

– Как-то это мерзко звучит: модифицирован…

– Что поделать, Серега: вы оба – идейные.

– А ты, значит, над схваткой?

– Я лишен скелета внутренней кристаллической решетки, ограничивающей меня в выборе действий.

– Это называется беспринципность!

– Это называется свобода!

– Недобрый ты, – помолчав, сказал Сергей. – Был веселый циник, а стал злой циник. Что с тобой происходит? На людей бросаешься… на меня вот…

Илюшин, кажется, хотел отшутиться, но передумал.

– Сам не знаю, – без улыбки сказал он. – Такое чувство, будто во мне засело какое-то мерзкое существо и я смотрю на все его глазами. Понимаю, что речка – мерзавка, облака – идиоты… Как в «Обыкновенном чуде».

– Саша из-за этого ушла?

– Наверное… Хуже всего то, что мне скучно. Раньше я скучал без работы. А сейчас ловлю себя на том, что мне скучно, даже когда у нас есть дело.

– Типун тебе на язык, – помрачнел Сергей. – Сейчас накличешь веселье, всем тошно станет.

Красильщиков позвал их ужинать, и разговор на этом закончился.

После еды Макар вышел на улицу, а Бабкин вернулся к себе. Он смотрел из окна на темнеющее небо, на желтые ялики фонарей, плывущих над занесенной дорогой, и думал о том, что здесь все-таки хорошо. Хорошо! И дышится глубже, и чувствуется острее. А ведь ноябрь! Грязно, путано, скверно, промозгло. И все равно что-то такое разлито в воздухе: то ли благодать, то ли Красильщиков чрезмерно побрызгал на себя одеколоном.

Илюшин постоял в саду, под укрытием ветвей, а затем побрел за ворота, сам толком не зная зачем. Гулять не хотелось.

Выйдя наружу, он остановился.

Вот же оно: дом стоит, свет горит, и даль видна из окна сине-голубая, ясная, с алой каймой зари. Отчего же нигде и никогда у него не возникало такого чувства обездоленности, как в русской деревне?

– Обездоленный, – вслух повторил Макар.

Он помнил, что это значит «несчастный», но для себя переводил иначе, буквально: без доли, без судьбы. Была судьба – да отобрали; вилась тропа под ногами, да вдруг натянулась ниточкой и лопнула; раскинулось вместо пути бескрайнее поле: идти хоть на все четыре стороны. Да только зачем?

Кто-то ткнул его сзади под коленки. Макар обернулся и увидел Чижика.

– Что, псина неприкаянная? – Он потрепал пса по загривку. – Тоже грустишь? Пойдем-ка в терем, покормим тебя. На сытый желудок лишь человеку тоскуется.

Александра Бурляцкая могла выйти замуж и сменить фамилию, могла уехать и раствориться бесследно в другой стране. Однако удача, повернувшаяся к Илюшину лицом в тот момент, когда он зачем-то решил помыть ноги чужой старухе, по-прежнему сопутствовала ему. Илюшин вбил в поисковик фамилию, и в ответ выпал единственный профиль на «Фейсбуке». Бурлуцких было множество, Бурляцкая всего одна.