След лисицы на камнях

Старик окинул его на удивление осмысленным взглядом:

– Гнать их в шею, вертихвосток!

И убрел, волоча по снегу авоську, оставлявшую едва заметную полосу.

«Так, – сказал себе Илюшин. – Соберись, тряпка. Выбора нет: надо идти к Яковлевой».

И пошел, ориентируясь на путеводный авоськовый след.

Если бы Ларису Яковлеву спросили, что она больше всего не любит, Лариса бы ответила: время.

У других как-то получалось с ним договариваться. День прошел – и к их собственной жизни день прибавился. Так объяснила однажды Худякова, и в изложении Нины все звучало просто и логично. Яковлевой стало завидно до слез.

Ее жизнь в какой-то момент отлепилась от общего времени. Лариса даже примерно могла сказать, когда это случилось: вскоре после того, как похоронили Борю.

В тот день она сварила пшенную кашу с тыквой и накрыла на стол. Для себя одной, конечно. Отошла к раковине, обернулась… И вдруг все ее существо, словно бабочку булавкой, пронзило ощущение неестественности происходящего. Единственная тарелка на скатерти, одна из двух парных, унаследованных от свекрови, обернулась чем-то вопиюще немыслимым, и от невозможности ее существования мир рассыпался в крошки.

Когда белое мельтешение перед глазами растаяло, Лариса поднялась с пола, удивляясь, что за окном самовольно стемнело, несмотря на обеденное время, и поставила на стол вторую тарелку.

– Масло-то не разморозила, – недовольно сказал Борис.

И стало хорошо. И стало правильно. То, что муж, которого она похоронила неделю назад, распекает ее за забывчивость, примирило Ларису Сергеевну с происходящим.

Однако с временем начала твориться путаница. Дни иногда шли вперед, а иногда назад. Проснешься – а вокруг тебя и трехлетняя сестренка Зоя, и мамка, и тетка, и зачем-то ругачий двоюродный дед Федот. Лариса сперва пугалась, затем привыкла. Тем более что и Федот молчал, не бранился больше, только смотрел из угла и почесывал кота Барсика, тоже не слишком-то живого.

Случалось, выпадали дни кисельные. Попадешь в такой – и тонешь, словно муха. Ворочаешься, бьешься, а вязкая жижа держит тебя, и все тянется и тянется нескончаемый понедельник. Это Лариса особенно не любила, и когда чувствовала, что сил не хватает, звала своего Борю. Тот ворчал, однако приходил и вытаскивал ее.

Иногда часы своими стрелками выстригали из бытия Ларисы недели, а то и месяцы. Сядешь на кровать, прикорнешь… Проснешься, а вместо лета за окном зима.

А еще из циферблата, бывало, начинал сочиться болотный туман. Но чаще всего часы жалели Ларису и обкладывали ее ватой, точно елочную игрушку: ничего не видно, ничего не слышно, разве что отдаленные голоса.