След лисицы на камнях

Он боялся пить и боялся спать, помня о визите покойника. «Что же ты никому не рассказал обо мне?»

Деревенские дети липли к нему по-прежнему. И однажды Савелий понял, как быть.

Выбрал он пятерых, рассудив, что пятеро – хорошее число, Семену не к чему будет придраться. Выискивал умненьких, стеснительных, таких, которые снаружи улыбчивые, а внутри у них постоянно дождик со слякотью. И конечно, чтобы перед старшими трепетали.

Пришлось постараться, чтобы остаться наедине с каждым хотя бы по четверти часа. То один пацаненок рядом трется, то другой, а то вообще все вместе набегут и давай зазывать в лапту. Но в конце концов все удалось. Где схитрил, где удачно подгадал под обстоятельства.

Первый раз дался ему тяжело. Кужма рассказывал, а перед глазами вставало побелевшее лицо Семена. Девочка сначала слушала с улыбкой, потом стала на Кужму тревожно поглядывать, а в конце замерла как суслик, сидит, не шевелится. «Да пошутил я! Ты испугалась что ли? – засмеялся старик. – Ну, беги, играй; вот не думал, что ты такая трусиха».

Удивительно, но с каждым разом история об убийстве, которому он стал свидетелем, давалась Кужме все легче и легче. К четвертому Савелий сам себе не поверил, до того свободно потекли слова. И зоотехник больше не мерещился. Событие и рассказ о нем вели себя, как сообщающиеся сосуды: когда в одном прибывало, в другом уменьшалось. Чем более яркими подробностями насыщал свою историю Кужма, тем больше забывалось болото.

Дети, правда, боялись. Сидели бледненькие, потрясенные, смотрели на Савелия перепуганными глазами, напоминавшими ему о зоотехнике. Тоже тонули в болоте. Только это болото Кужма им выдумал. Зато сам он стал засыпать спокойно: выполнил свой долг перед Семеном. А дети… Ну что дети! Не одного испугаются, так другого. Подрожат – и перестанут. Лишь бы бабкам-дедам не рассказали, но для этого Кужма и отбирал их старательно. Такие к взрослым жаловаться не побегут, будут в себе носить.

«А самое главное – знаешь что? – заканчивал свой рассказ старик. – Тропы-то там и не было никакой! Григорий его на верную смерть погнал. Нету тропы, и никогда не было».

Ошибся он лишь в одном. Слухи все-таки поднялись. Один поделился с другим, второй пересказал третьему – и вскоре по деревне поползли шепотки, что Семена Дьяченко утопил Возняк.

Однако дальше слухов не пошло. Доказательств не было, а ссориться с Возняком никому не хотелось. Быть может, рано или поздно кто-нибудь захотел бы доискаться правды, но тут случилось событие, отменившее всякий интерес к Григорию, кроме сочувственного. Сгорел дом Бакшаевых, а вместе с ним – его младший сын.

– Не знаю, почему старик выбрал именно меня поверенной своих тайн, – сказала Бурляцкая. – Впрочем, не меня одну, еще человек пять. Мы чувствовали себя как прокаженные.