Сладкое лето

Он обвел клитор по кругу, от чего тот увеличился и запульсировал, а я непроизвольно попыталась свести ноги. Но Макс не дал. Руки твердо развели их еще чуть-чуть, и я застонала.

— Продолжай. Орехи же, да?

Его большой палец надавил на клитор, а указательный и средний медленно проникли в меня. Они легко скользнули внутрь: я была уже безумно мокрая.

— Надо смешать ореховую муку и обычную.

Пальцы слегка согнулись и уперлись в то самое местечко, прикосновение к которому заставило меня ахнуть и попытаться откинуться назад, но Макс поймал меня и положил руку на поясницу. Теперь он стоял совсем близко, окутывая своим запахом кардамона и перца. Я спросила однажды, что это за одеколон, но он только улыбнулся.

— И перемешать вручную, чтобы не опала меренга.

— У меня никогда ничего не опадает, ты-то должна знать.

Я попыталась засмеяться, но только ахнула, когда пальцы стали жестко и быстро тереть найденное местечко, а еще один теребить клитор. Мое тело не понимало, на что из этого реагировать в первую очередь, и лавиной подавало противоречивые сигналы.

— А потом… на силиконовом коврике… в… аххххх… духоооооовку…

Я договаривала уже на автопилоте, потому что невыносимое ощущение то ли близких слез, то ли близкого оргазма захватывало целиком, пальцы Макса сновали внутри, и между ног у меня непристойно хлюпало — так громко, так развратно.

— И сколько минут? — спросил Макс, расстегивая джинсы одной рукой и выдергивая из меня другую.

— Пока не начнет пружинить… — выдохнула я, и он вошел в меня, проскользнул мгновенно и до самого конца, выбив еще один острый стон.

А Макс на моих глазах облизал свои пальцы, будто он не оттрахал меня ими, а съел тот самый торт.

В общем, изготовление мусса пришлось немного отложить.

Я привыкла, что Макс сбегает от меня на рассвете и на закате, словно он зачарованный принц, который должен проводить часы сумерек в своем мрачном замке на вершине горы. Но до вечера еще далеко, следующие заказы наполовину сделаны, и украшать я их буду уже завтра. Можно предаваться разврату без тихого шепота совести.

Он наклоняется надо мной, глаза блестят, и я понимаю, что он, уже утоливший первую жажду, задумал что-то невероятно извращенное. Кожу покалывает миллионами иголочек, когда я вижу такой его взгляд.

Плотоядный. Извращенный. Сощуренный.

Но вместо вызова у Макса звонит телефон.

Иногда он игнорирует эти звонки, иногда отвечает кратко. Иногда уезжает пораньше, если мы не заняты чем-то интересным.

Но сейчас в его голосе появляются тревожные нотки.

Его пальцы все еще гладят меня по животу, очерчивая спирали вокруг пупка, но уже как-то машинально, без души.

— Прости, милая фея, ни мусса, ни извращений, — вздыхает он, завершая вызов. — Труба сегодня зовет на работу особенно яростно.