Сладкий хлеб мачехи

Это так страшно, когда ты кому-то делаешь больно! Я больше не хочу! Я и так в своей жизни с этим грехом перебрала.

— А мы все и всегда кому-нибудь делаем больно, Бася. Это не мы виноваты, это жизнь так устроена. А Инга… Насчет Инги ты особо не переживай. Инга — это вообще другая история. Больно ты ей, даже если сильно захочешь, все равно не сделаешь. Ей боль не страшна, ей досада страшна.

— Не поняла… Как это? — моргнула она растерянно.

— Ну, как бы тебе это объяснить… Для Инги семейная жизнь — это как пьеса, в которой она сама себе драматург. А пьеса — это уже видимый продукт интеллектуального труда, который можно предъявить обществу. А еще этот продукт можно выгодно продать. Так вот мы и живем, как два главных героя. В поисках интересной интриги. Я как бы имею полную свободу действий, а она как бы мне эту свободу сознательно дозволяет…

— И… много у тебя этой свободы?

— Это ты что сейчас имеешь в виду? Мое увлечение юными девами?

— Да. Именно это я имею в виду. Нет, ты не думай, что я… Я так просто, из чистого любопытства спросила. Если это тебя не оскорбляет, конечно.

— Нет. Не оскорбляет. Отчего ж? Да, слаб я до них бываю… Но, знаешь ли, у меня оправдание есть — совесть моя чиста! Ни одной судьбы я не сломал. Потому что слабость моя не от похоти происходит, а от интеллекту. Нравится мне иногда посидеть рядом с молодостью, побыть добреньким дяденькой-павианом, потрафить комплиментом юному самолюбию. И — все. Честное слово! Нет, если дева настаивает, то я конечно же как честный гусар… И вообще, что это я перед тобой оправдываюсь?

— Действительно! — насмешливо и немного зло вскинула она подбородок. — Что это с тобой?"

"— Постой… Постой, не злись, не о том мы сейчас с тобой говорим… Я вот еще что хотел сказать! Нет, не сказать… Не то… Наверное, я прощения попросить у тебя хочу. Наверное, я обидел тебя тогда… Прости. Недоглядел, не понял. Я как-то привык, что ты у меня есть, что ты рядом… Любящая, преданная, надежная. Я был очень груб с тобой, да?

— Да. Ты был груб. И оттого мне все время казалось, что я тебя страшно раздражаю.

— Да? Надо же… А я этого не понимал. К сожалению, мы всегда срываемся на самых близких. Это самая огромная человеческая несправедливость, которую бывает трудно поправить. Иногда — практически невозможно. Когда ты просто живешь и просто счастлив, счастье как понятие обесценивается…

Слезы так близко, так сладко подступили к горлу, что не было никакой больше возможности их сдерживать. А она и не будет! В конце концов, имеет право! Она их десять лет в себе держала, эти слезы! Пока машина проползает по темной арке во двор, она и всплакнет. Очень быстренько. Вадим и не заметит ничего.

— Бась, ты мне так и не ответила… Мы завтра встретимся с тобой? — раздался в темноте его голос.