Наследники Скорби (СИ)

Она иссекла себе обе руки, кровь уже еле сочилась. Майрико чувствовала — надорвалась. Ноги подкашивались, тело дрожало от слабости. Казалось, еще пара мгновений и упадет прямо в лужи. Лишь бы закрыть глаза, провалиться в беспамятство! Нельзя. Никак нельзя. Нужно сохранить оставшихся людей, научить их, что делать. Нужно собрать все силы, нужно выстоять.

Такова судьба обережника — превозмогать себя. Вопреки здравому смыслу, усталости и отчаянию. На нее смотрят. Если она дрогнет — дрогнут все, и тогда — смерть. Поэтому целительница старалась дышать глубоко и ровно, старалась не показаться слабее, чем была. Выжившим не нужна ее слабость. Только сила. А что от силы той ничего, почитай, не осталось — лущанцам знать ни к чему.

Дождь прекратился лишь к утру. Люди, сбившиеся в тесный круг, жмущиеся друг к другу, чтобы хоть как-то согреться, наконец, увидели выступившую из полумрака деревню…

***

Донатос смертельно устал.

Он уже не помнил, когда последний раз высыпался. Казалось, с той поры прошло много лет. Наверняка, так оно и было. Впрочем, что толку гадать? Но сегодня впервые за много лет изнеможение показалось неодолимым.

В мертвецкой царила тишина, только едва слышно потрескивали коптящие сальные свечи, да вились к темным сводам струйки черного дыма. Ни выучей, ни креффов, ни прислужников. Никого. Хорошо. А к смраду мертвых тел он давно привык, перестал замечать.

Наузник опустился на низкую скамеечку, куда обычно ставили лоханки для потрохов, и прикрыл глаза. На миг даже захотелось лечь на свободный стол, укрыться рогожей и уснуть — не тащиться по темным переходам в мыльни, не брести потом в свой покойчик, уснуть тут же. Все одно, едва проснется, сюда спускаться.

Остановила только дурость послушников. Найдут, решат еще, что помер, возьмутся упокаивать. Донатос зевнул и потер руками лицо. Надо подняться на ноги и идти. Что тут сидеть? Ворует время у сна.

Но подниматься не хотелось. Он стосковался по тишине. По покою. Когда не дергает никто, не бежит, ничего не просит, не заставляет торопиться и не принуждает в сотый раз объяснять то, что уже десятки раз объяснялось. Как надоело все.

В одного Тамира пока ум вкладывал, думал, с тоски рехнется. Парень же, с иными коли сравнить, толковый был. А сколько других? Поплоше, поглупее, поупрямее? Боязливые, балованные, Дар едва-едва теплится. А надо выучить, надо вбить в голову то, что противно людскому естеству. Иной раз уже и пороть их рука не поднимается. Не из жалости. От усталости. Из года в год одно и то же. Ему уж блазнится, будто он, как ручная белка в колесе — бежит, бежит, а с места не трогается.

Иногда он путается в именах этих Тамиров, Зирок, Велешей, Званов… Сколько их было? Сосчитаешь и ужаснешься. А будет еще сколько? Лучше не думать. Донатос не забыл себя в их годы.