Наследники Скорби

— Чё ж не задрал вас?

— А я за батей выскочить успела.

— Похоронили?

— Дык! А хочешь, я тебе пирожка дам? — безо всякого перехода спросила она. — С брусникой.

— Хочу.

— Сейчас! — и она убежала в дом.

Пирог оказался сладким. Ярец жевал его, прикрыв глаза. Он давно не кормил человеческое тело обычной едой. Хватало того, что съедал волком. Уже и забыл, что пироги бывают вкусными…"

"— Хочешь, я тебя в лес сведу? — повернулся он к девочке, вытирая сладкие пальцы о штаны. — Плотину бобровую покажу?

— А далеко?

— Не-е-е… Версты четыре.

— Мама не пустит.

— А ты не говори.

— Дык увидит. А ежели солнце встанет?

— Не встанет. Успеем.

Она нерешительно потопталась, а потом проказливо улыбнулась:

— Пойдем.

49

Клесх лежал, незряче глядя в темноту и слушая ровное дыхание жены. Дарина крепко спала, прижавшись к нему мягким нагим телом. Узкая ладонь лежала у обережника на груди, и он задумчиво поглаживал тонкие пальцы.

Майрико мертва. Она никогда больше не постучится в его дверь, не будет сидеть, скрестив ноги, на потрепанной волчьей шкуре в покое Главы… Ее силуэт не мелькнет в окне Башни целителей, а голос более не разнесется под каменными сводами Крепости.

Ее нет.

Навсегда.

Это новое непривычное знание не будило в душе Клесха ни печали, ни тоски. В голове воцарилась пустота, мысли разбежались, как тараканы, и он лежал, слепо вглядываясь в полумрак.

Он уже однажды потерял Майрико — когда они прощались во дворе Цитадели перед долгой пятилетней разлукой. В тот день было больно. Глухое отчаяние прихватывало за ребра, воздух комками застревал в горле, а сердце то грохотало, будто хотело выпрыгнуть, то вдруг осаживалось и едва трепыхалось. Тогда Майрико была жива. Но он испытывал такую боль, словно потерял ее безвозвратно, а вместе с ней и половину себя. А сейчас лекарка мертва. По-настоящему. И ему… все равно?

Но если бы умерла не Майрико, а Дарина?

Крефф вновь прислушался к себе, уткнулся носом в макушку спящей. Ее волосы пахли мыльным корнем и еще были слегка влажными.

Дарина… Он никогда не был к ней нежен. Не подкарауливал, чтобы защекотать, а потом неловко отдать порядком измявшийся за пазухой первоцвет. Он не выменивал ей пряников у заезжих купцов, не покупал костяных гребешков, не дрался за нее, не любил с неудержимым голодом в каком-нибудь пыльном закутке просто потому, что дойти до покойчика было выше всяких сил.

Ей он честно сказал, что мужем будет плохим. Приезжать сможет лишь изредка, да и то ненадолго. А коли и приедет, так больше отсыпаться, чем в доме хозяйничать. И еще решил: если Дарина окаменеет лицом или заговорит после этого холодно, то он развернется и уедет. Ну ее. А она… улыбнулась. Без грусти, без обиды. Мягко коснулась его плеча и ответила: ""Ты, главное, приезжай"".