Конец сказки

Костры у них самые большие, а все равно мерзнут. Одежа не помогает – этим змеемордым она что есть, что нету ее.

Если сейчас какой ворог подойдет – порежет их, как курят, застывших-то.

Калин не к ним пошел, а к своим батурам. Эти не сидят угрюмо, не смотрят в огонь, как зачарованные. Татаровья – народ справный. Шумно пируют, галдят, веселятся.

Рядом с царским шатром костер запалили особенно жаркий. Там лучшие из бойцов чары поднимают. Хан Калин многих в лицо знал, со многими в дружбе был.

Когда подошел он – поклонились батуры, почтение выказали. Но без раболепия. Когда в военном походе – не до него. Тут хан – просто первый батур. Просто еще один славный боец.

– Поздорову, Калин! – окликнул его Соловей. – У царя был? Что сказал?

– Сказал – вернется Кобалог, – передал хан. – Думаю, знает лучше нас. Сыграй, что ли, Рахманович. Душа песен просит!

Соловей-Разбойник держал на коленях гусли-самогуды. Он тоже дожидал царского совета, а дожидая – принарядился. Тюрбан надел отцовский, из земли индийской прибывший. Заморскими румянами накрасился, веки насурьмил. Маслом ароматным себя намазал – аж блестит.

Был бы на его месте иной кто, Калин насмешку бы кинул. Не подобает такое мужчине и воину.

Но Соловей, сын Рахмана – он даже нарумяненный грозен. Седой совсем, смуглая кожа морщиниста, одного глаза нет – а все равно грозен. Вон плечищи какие!.. Вон какие ручищи!.. Ногу одну приволакивает, бегать быстро не может, но коли сцапает – уж не вырвешься!

Да и незачем ему гоняться. Свист свой он страшный не растерял. Сунет пальцы в рот, запоет-заверещит – деревья полягут, как трава в бурю!

– Тут неподалеку ведь родные места мои, – задумчиво молвил Соловей, перебирая струны. – Марийские земли. Говорят, там где-то городок недавно ставить начали, Нижним Новгородом прозвали.

– Мать у тебя велеткой же была? – вспомнил Калин.

– Велеткой… Одной из последних…

– Иглинда Позвиздовна. Добрая была. Строгая только.

Вызвав из гуслей долгий, протяжный звук, Соловей вздохнул и продолжил:

– Все померли. Один я на свете остался, одинешенек. Жена была, Забавою звали – померла. Два сына были – померли. Дочь была – померла. Был у меня брат молочный, Скворцом кликали – но и он тоже помер.

– Зато сам ты живучий всем на зависть, – хмыкнул Калин. – Тебе ведь уж триста годиков, нет?

– Триста и один, – ответил старый разбойник. – И каждый давит, как камень. Я ж велет только наполовину. Думал уже, что и не дождусь, не увижу, как царь наш светлый по Руси гуляет, князей поколачивает. Эх, гульну с ним тоже напоследок, потешусь!.. А там и в домовину можно!

Гусли-самогуды в его руках затряслись, задергались – и посыпались из них такие трели, что ноги сами в пляс пустились!

И все вокруг тоже невольно затряслись, задергались.