Скажи пчелам, что меня больше нет

Он был пятнисто-серый с белыми и зелеными вкраплениями. Гладкий и на удивление теплый, учитывая прохладу на улице. Протянув камень Джейми, я расправила большой лист бумаги, в котором он лежал. Записка была написана пером и чернилами, почерк немного неровный, но вполне разборчивый.

Я ушел из армии и вернулся домой. Моя бабка посылает это вам в знак благодарности. Голубой гранит, очень древний; она говорит, что он исцеляет болезни духа и тела.

Немало удивившись, я уже хотела сказать Джейми, что записка, должно быть, от капрала — очевидно, уже бывшего капрала — Сипио Джексона, как вдруг он взял бумагу из моей руки.

— A Mhoire Mhàthair!

Джон Куинси заинтересованно вытянул шею.

— Будь я проклят, — сказал он. — Тут твое имя, Джейми?

Бумага была порядочно измятой, потертой и испачканной; один угол оторван, чернила, видимо, намокли и потекли, а красная сургучная печать отвалилась, оставив после себя круглое пятно, — однако не возникало ни малейших сомнений в том, что это.

Перед нами был экземпляр — оригинальный экземпляр с подписью губернатора Уильяма Трайона — дарственной на десять тысяч акров земли в Королевской колонии Северная Каролина некоему Джеймсу Фрэзеру в благодарность за его заслуги перед Короной. А к ней толстой черной бечевкой было пришито письмо лорда Джорджа Жермена.

151

Послание в бутылке

На борту «Паллады»"

"Пока они стояли на якоре, Джону Грею позволяли разминаться на палубе два раза в день без ограничения по времени. Повсюду его сопровождал крепко сложенный матрос, очевидно с единственной целью не дать пленнику прыгнуть за борт и спастись вплавь. Язык, на котором он говорил, не был ни английским, ни французским, ни немецким, ни латынью, ни ивритом, ни греческим. Возможно, польский. Если и так, это ничем не могло помочь Грею.

В остальное время его не просто запирали в каюте, но и приковывали с помощью ножных кандалов, снабженных длинной цепью, которая, в свою очередь, крепилась к кольцу, вставленному в перегородку. Он чувствовал себя улиткой.

В его распоряжении было достаточно еды, а также ночной горшок и небольшая стопка книг, в том числе несколько трактатов о пороках рабства. Если они и предназначались для того, чтобы примирить Грея с возможной судьбой, то не достигли своей цели, и он вытолкнул их из маленького иллюминатора, прежде чем взяться за перевод «Дон Кихота».

Его и раньше держали в плену — слава богу, нечасто и никогда подолгу, хотя ночь, которую он в шестнадцать лет провел со сломанной рукой привязанным к дереву на шотландской горе, казалась бесконечной. С чего вдруг он вспомнил о ней сейчас? Грей почти забыл об этом в вихре обстоятельств, сопутствовавших его знакомству с человеком, которого он не чаял больше увидеть, — и скатертью дорога.