Сказание о Старом Урале

На берегу Татищев уселся в старом рыбачьем челне, под тенью березы."

"– Видишь, Ерофей, самолично к тебе в гости приехал. Великое тебе спасибо за находку. Зело обрадовал меня! Редкостную друзу отыскал. В Петербург отправлю. Пусть в столице полюбуются, какие самоцветы в нашем крае дельные горщики отыскивают. Ты опять, Ерофей, моим немцам нос утер... Знаешь, какой самоцвет открыл?

– Поведайте, коли милость будет.

– Рубин.

Ерофей перекрестился.

– До сих пор знатные рубины только в Индии обретали, превыше изумруда ценили. Даже у статуи Будды рубин в чело вправлен. Царственный камень! Не ожидал, поди, такой самоцвет отыскать? Никто в крепости из заморских умников глазам верить не хотел, как показал им твою находку. А поручик Рефт сразу догадался, кто, мол, эдаких два самоцвета редчайших в единой слитной друзе найти мог. Так сразу и сказал, что только Ерофей Марков. Вот ты каков. Честь и слава! Спасибо тебе уже сказал, но этого маловато! На досуге придешь ко мне в крепость за достойной наградой.

– Премного благодарим.

– Молодец! Впредь на поиске в оба поглядывай. Глядишь, еще что-нибудь диковинное сыщешь. Такой уж у тебя талант счастливый родной край прославлять. Притом не забывай мой наказ: всякий незнакомый камешек мне приносить и... демидовским сыщикам в лапы не попасть.

– И то и другое завсегда в памяти держу, господин командир. Даже во сне будто один глаз приоткрыт всегда.

Татищев залюбовался плавающими лебедями.

– Не пугливые. Они у вас тоже ведь царственные. Что твои самоцветы.

От этих слов Ерофей содрогнулся. Неужто этот суровый командир уже знает о беседе старца с мужиками? Он искоса глядел на худое, болезненное лицо горного начальника. А тот как ни в чем не бывало оглядывал местность.

– Что ж, лебедей-птиц, видать, у вас не трогают. Привольно им тут. После смрада доменного в моей крепости здесь воздухом смолистым подышать хорошо. А березы небось слобожане сами насадили?

– Вестимо, наших рук дело.

– Говорят, у тебя на глазах эта слобода поднялась?

– Так точно. Мальчонкой по шестому году с дедом сюда пришел. Миром и порешили здесь на жилье стать. Местечко с понятием выбирали.

– Дед давно помер?

– Давненько... Уж первый-то крест иструхлявел. Надысь новый срубил.

– Дельно. Отошедших в иной мир надо помнить и почитать. Знаешь, что на сей счет некий мудрец говаривал: глядя на могилы – сужу о живых!

Татищев опять неожиданно пристально и чуть насмешливо глянул прямо в лицо Ерофею, будто между ними, старым генералом, слугою царя Петра, и молодым еще горщиком-кержаком, было какое-то тайное соглашение, не требующее слов, обоим понятное и нужное. Оба помолчали, как бы понимающе. Шло молчаливое, скорее похожее на торг, чем на поединок, не высказанное словами испытание кержацкой твердости.