Сказание о Старом Урале

А теперича что? Вишь, какое богатство кругом!

Машка с ожесточением плюнула на ковер, закинула руки за голову.

– Эх, на Настеньку-то гляньте. Как младенец спит! Чистую душу и собачье вытье не будит.

– Не обессудьте за правду: она всех подруг краше, – сказала монашка.

– Она у нас царевна-хромоножка: от рождения одна нога чуть короче другой. Душа ангельская, ласковая да безропотная. Улыбнется – так дикий зверь смиряется.

– Тоже с мертвым была повенчана?

– Нет. Сынок хозяйский, Прокопушко, ее из Осокинского завода привез себе на забаву. Выкупил девку за пятнадцать рубликов серебром. Ласковый детинушка! А приласкает так обходительно, что синячка не посадит.

Машка присела на постель к Настеньке, погладила спящую. Спросила у монашки шепотом:

– Пошто в монастырь ушла? Ведь тоже красивой уродилась, как посмотреть на тебя.

– По воле божьей.

– Чья будешь?

– Богова."

"– Таишься? Нам-то откройся, не выдадим. Лешачихи Маремьяны не бойся. Глуховата и спит крепко, с чертями во сне лобызается. Откройся! Все одно тебе с нами жить. Помрет кто на домне либо кто из мужиков на Ялупане, тебя с ним и повенчают. Что настоящего имени твоего крещеного не назовешь – хозяевам все равно, потому как другое тебе придумают, не остановятся... Даже в рясе на тебя поглядеть любо. Тесно в ней телу молодому, чай, видать... Значит, гостю тебя по первости хорошему отдадут.

– Он мной подавится. Слово такое ведаю. Шепну его в оба кулака – и любой мужик немощным станет.

– Неужли?

– Право слово. Вот теперича рты воротами вы обе растворили!

– Скажи нам то слово. Знаешь, какие иной раз слюнявые господа бывают.

– Сказать могу. Только силу оно в ваших устах не наберет – лишь монашескую чистоту мое слово оберегает.

И вдруг, неожиданно для собеседниц, резко, грубо заорала на новенькую Маремьяна:

– Врешь, ворона! Пятки мои сгори огнем, если ты на самом деле монашка. Небось по наказу ворогов нашего хозяина-батюшки в рясу обряжена, чтобы тайно на него донос пронести. Девок мутить вздумала?

Кряхтя, Маремьяна слезла с кресла и просеменила к монашке.

– Не черница ты! Дьяволова пособница.

– Креста на тебе, бабушка, нет, ежели такое молвишь.

– Как креста нет? Какое слово посмела сказать? Вставай передо мной на колени, а то лупить начну.

– Лупи. Перетерплю.

– Ах ты, супротивница!

Маремьяна схватила монашку за апостольник, сорвала с головы. Рассыпались по плечам золотистые шелковые волосы. Отчаянный крик молодой монахини разбудил Настеньку.

– Чего развозились, милые? Аль не спится?

Маремьяна, погрозив монашке кулаком, залебезила перед Настенькой:

– Прости, голубушка. Вспенила меня эта паскуда своим враньем.

– До утра бы дождалась с битьем-то. Злющая ты, бабушка Маремьяна.

– Не осуждай старуху, Настенька, – наставительно сказала Маремьяна.