Конец сюжетов

Борода неопрятная, лохматая, фигура нелепая — большая голова в свалявшихся кудрях, широченные плечи, короткие ноги. Но умница, умница, целая библиотека в голове, по полочкам — история, география, литература. Блестящий, конечно, но все же… странно, что Томка на него польстилась! Но — все может быть.

Потом капитан посмотрел на часы, вышел, минут через пять вернулся, снова посмотрел на часы и что-то буркнул Александрову, и тот поменял тон — как будто на капитанских часах была написана для него команда.

— Так. Хватит. Это ваши книги или вашего мужа?

— Мои, конечно. У меня дома мои книги.

— Все книги ваши?

— Ну, некоторые, может, кто-то у меня оставил. В основном мои.

— Которые из этих книг не ваши?

— Да мои, мои, — исправилась Ольга.

— Откуда они у вас?

Ольга, подготовившаяся именно к этому вопросу, с готовностью сказала:

— Покупаем книги. Мы читающие люди, покупаем много книг.

— Где?

— Ну, знаете, в Москве есть черный рынок, там все можно купить, и барахло заграничное, и духи, и книги…

— Где же этот рынок находится?

— Ну, по-разному. Кое-что на Кузнецком Мосту покупала.

— Точнее, точнее. Где на Кузнецком?

— Толкучка есть книжная в Москве. Там много чего продается.

— Прямо вот так стоят на улице люди на Кузнецком Мосту и предлагают вам, — он вытащил из стопки Авторханова, — «Технологию власти»?

— Ну да, — кивнула Оля.

Потом он вытаскивал книги одну за другой, пока ему не надоело. Капитан два раза выходил, потом приходил снова.

— Ну что я вам могу сказать, Ольга Афанасьевна? Вся эта книжная деятельность квалифицируется как антисоветская и подпадает под действие статьи 190 прим Уголовного кодекса. Мера пресечения — от трех до пяти лет. Может, вы не знали? — Последнее он сказал даже с сочувствием.

Ольга, с малолетства избалованная всеобщей симпатией, любовью и восхищением, мучилась более всего от полнейшей неопределенности отношений с собеседником. Он был малоприятный человек, враг по определению, но инстинктивно она продолжала полагаться на свое обаяние. Кокетство и уверенность в себе невольно пробивались через сдержанность, которую она себе наметила как линию поведения. Но собеседник был глух и бесчувствен, и она все сбивалась, ловила себя на внутренней непоследовательности и страшно от этого измучилась, потому что никак не могла понять, чем все это кончится: отпустят, арестуют, убьют… Нет, не убьют, конечно, но минутами вдруг бросало ее в страх, животный, физиологический, который явно превышал человеческие возможности. И длилось это все ужасно долго.

Много спрашивали об Илье. Про его работу. Он был кое-как прикрыт справкой, что работает секретарем. У него был уже третий патрон.