Сэру Филиппу, с любовью

В Ромни-Холле, несмотря на то что в других отношениях он был вполне уютным, почему-то это не было заведено. Огни гасились, большая часть комнат на ночь вообще запиралась, и огромный дом ночью словно вымирал. Поэтому, даже находясь в доме, Элоиза ощущала холод.

Закутавшись в шаль, Элоиза бесшумной тенью скользила по дому, озаренная лишь проникавшим сквозь окна голубым лунным светом. Ей даже нравился этот полумрак - в нем было нечто таинственное. Но, подойдя к картинной галерее, Элоиза вдруг заметила желтый свет лампы. В галерее явно кто-то был.

Даже не заходя туда, Элоиза уже знала: это может быть только Филипп.

Бесшумно (на ногах у Элоизы были мягкие комнатные туфли) она подошла к двери и приоткрыла ее.

Картина, представшая перед ней, потрясла ее.

Филипп стоял так неподвижно, что его можно было бы принять за статую, если бы время от времени он не моргал. Взгляд его был устремлен на портрет Марины. Лицо его выражало безмерную скорбь.

“Неужели, - подумала Элоиза, - Филипп лгал мне, когда говорил, что не любил ее?”

Впрочем, какое это теперь имело значение? Марина умерла. Любил ли он ее, нет ли - теперь у него другая жена, хотя Филипп не любит ее, и она не любит Филиппа…

Элоизу вдруг словно обожгло: она не любит Филиппа? Какая чушь! Бог свидетель, как она его любит!

Осознание этого пришло к Элоизе внезапно. Она не могла бы сказать, когда именно, в какой момент полюбила Филиппа. Он с самого начала был ей симпатичен, она всегда жалела его, но когда именно это чувство переросло в любовь, Элоиза сказать затруднялась.

Как бы ей хотелось,, чтобы Филипп чувствовал то же самое по отношению к ней!

Да, она нужна Филиппу - в этом Элоиза была уверена, нужна, может быть, даже больше, чем он нужен ей. Элоиза отметила это с удовлетворением. Однако ей было этого мало.

Элоизе нравилась улыбка Филиппа - немного мальчишеская, немного удивленная, словно он все еще не верил в свалившееся на него счастье.

Ей нравилось, как он смотрит на нее - словно она красивейшая женщина в мире, хотя сама Элоиза была не очень высокого мнения о своей внешности.

Ей нравилось, как внимательно Филипп слушает ее, когда она что-нибудь говорит, нравилось даже, когда он упрекал ее в болтливости, ибо всякий раз он делал это с такой обворожительной улыбкой, что сердиться было просто невозможно.

Ей нравилось, что Филипп так любит своих детей.

Ей нравились его простота, чувство собственного достоинства, его остроумие.

Элоизе нравилось и то, что Филипп вошел в ее жизнь так естественно, будто иначе и быть не могло.

Но сейчас, когда Филипп неподвижно и, может быть, уже очень давно, словно лунатик, смотрел на портрет своей умершей жены, Элоизе это вовсе не понравилось.