Сирота

Но деда верстали впервые, поэтому особенной родовитостью он не отличался. Просто внук удачливого буйного типа. По матери все аналогично. Деньгами или каким-то иным имуществом его род не обладал. Обычные служилые. Иными словами – ни крови, ни ресурсов. К тому же он еще и малец, не имеющий личной репутации, заслуженной в боях.

Это лежало на одной чаше весов.

На другой – самая влиятельная корпорация державы, способная поспорить даже с царем. Понятно, что спор с Иоанном свет Васильевичем, прозванным впоследствии за миролюбие Грозным, мог закончиться печально. Но Андрейка знал – спорили, и не всегда безрезультатно.

Поэтому сделка между Андрейкой и церковью выглядела категорически гротескно. Это как если бы Microsoft решила заключить серьезную сделку с Лок Догом[49]. Даже если бы он там что-то дельное им предложил.

Понятное дело, что эта лампа – прибыльная вещь. Но кто такой Андрейка, чтобы столь влиятельная организация учитывала его интересы? С какой стати ей принимать условия этой блохи и нести регулярные финансовые потери из-за отчисления ему «доли малой»?

Ведь намного дешевле и проще заставить парня сделать то, что нужно и, если он начнет выступать, избавиться от него. Блохой больше, блохой меньше. Никто и не заметит. А если кто чего и скажет, то его писк просто никому не будет интересен. Ведь церковь всегда может его обвинить в колдовстве и осудить. И кто это сможет оспорить? Только царь. Но ему до Андрейки дела не было от слова вообще.

Кто-то мог бы сказать, что это несправедливо. Но только не Андрейка. Он прекрасно знал – сие слово обозначает выдуманную категорию, которой не было и никогда не будет. Ибо есть она ни что иное, как абсурдный идеализм. Чушь наивных детишек, в том числе и тех, голову которых уже тронула седина. Или спекуляции проходимцев, прикрывающих красивыми словами свои грязные делишки.

Оставалось только придумать как из всей этой ситуации выбраться с наименьшими потерями. И надеяться на то, что церковь по весне не нагрянет к нему «на огонек» «зондер-командой», чтобы вдумчиво поспрошать. А потом и тихо прикопать дерзкую блоху, точнее то, что от нее останется после допроса с пристрастием.

Глава 8

1553 год, 3 февраля, где-то на реке Шат

Тишина.

Пыхтение.

И скрип снега на хорошо утоптанной площадке.

– Бей! – Рявкнул Андрейка.

И из-за его спины вылетела сулица, отправившись в чучело из вязаной сухой травы. Он же сам с Егоркой стоял, выставив щит и взяв копье верхним ударным хватом. Вроде как прикрывая.

– Смена! Третий! – вновь он крикнул.

И рядом с отроком встал Устинка, а Егорка отошел назад. А потом из-за спины по команде отрока вылетело еще две сулицы.

Сулицы…

Эти легкие метательные копья вышли из употребления как в бою, так и на охоте веке в XIII. На дворе же стоял XVI[50].