Синекура

 — Перевела на меня взгляд и, улыбнувшись, пояснила, — я кардиолог, вынуждена соблюдать медицинские ритуалы — ходить на бессмысленные мероприятия и делать на них умный и заинтересованный вид.

— Я вас помню. — Кивнула я, стараясь удержаться от того, чтобы прикусить губу. — Год назад, ""БиМед"", я у вас обследовалась, вы мне профилактику готовили.

""БиМед"" одна из ведущих кардиологических клиник, частная, очень дорогая, с непревзойдунными спецами.

— О… — она немного нахмурилась, пристальнее вглядываясь в мое лицо. — Да. Я все думаю, почему мне ваше лицо кажется таким знакомым. У вас фамилия немецкая…

— Гартман.

— Да. Я вспомнила. — Кивнула, в ее взгляде нерешительность, она посмотрела на безэмоционального Адриана, глядящего на меня, взвешивая, стоит ли при нем задавать вопрос. Все же рискнула и с едва ощутимой долей участия и с максимальной тактичностью спросила, — сейчас у вас все хорошо?

— Да, вполне. — Негромко отозвалась я.

Наталья внимательно глядя на меня, осторожно, опасаясь задеть за живое, негромко произнесла:

— Виктор Григорьевич сейчас в отпуске и через два месяца в Питер собирается перебраться. — Достала из клатча блокнот и ручку, быстро написала мобильный номер и протянула мне оторванный лист. Который я взяла онемевшими пальцами, — мой телефон, если что, набирайте, я с ним поговорю, он примет в любое удобное для вас время.

— Да, спасибо, Наталья. Пока все хорошо. — С трудом сглотнула, глядя на нее.

И мысленно склоняя голову перед ней в благодарности. Потому что Виктор Григорьевич — профессор и ведущий специалист их клиники обследовал меня после выкидыша. И она об этом тоже помнила. Бывшая жена Адриана была тем человеком, который наливал мне виски после моей истерики, когда я осознала, что Виктор Григорьевич тоже будет говорить, что велено Артемом, и, отводя взгляд, он тихо подтверждал то, что написано в эпикризе. Даже не пытаясь скрыть, что он лжет и попросив Наталью Романовну принести мне успокоительные, дрогнувшими пальцами закрыл результаты обследований, не глядя на меня. Она не принесла успокоительные. Отвела меня в свой кабинет и плеснула виски, прикурив у окна, украдкой вытирала слезы со своего лица, пока я гасилась крепким бухлом, сжавшись на углу ее дивана, сорвано всхлипывая и глуша стоны от разносящей в щепы боли. Сейчас я поняла, почему она плакала и курила. Их дочери тогда было… четыре года и семь месяцев. Мать родившейся дочери пропитывалась болью матери потерявшей сына. Сейчас я за плечом Адриана и больше никто не вынудит врачей лгать, потому она сказала именно это и именно так. Я отвела взгляд, она тоже. Адриан с каменным ебалом молчал рядом.