В Объятиях Соблазна (СИ)

Хочешь перетянуть девчонку на свою сторону, да? Совратить, обаять, привязать к себе. А потом — бац! Прибрать к рукам бордель вместе со всем наследством. Умно, ничего не скажешь.

Она одобрительно цокнула языком и погрозила пальцем.

— Вот только не думай, что это будет легко. Синьорина не из тех дурочек, что млеют от грубой лести. Гляди, как бы она сама тебя не обвела вокруг пальца! Бабы — они знаешь какие хитрые? Тем более благородные девицы.

Голос Лауры сочился ядом пополам с плохо скрываемой обидой. Я знал, что она давно и безнадежно влюблена в меня. Терпит измены, сносит грубость, лелеет пустые надежды. Ждет, когда же я наиграюсь и остепенюсь с ней, верной и покладистой. Наивная дурочка, разве не понимает, что используют ее как вещь? Просто удобный инструмент для реализации коварных планов.

Но сейчас ее болтовня, ее жалкие потуги влезть в мою жизнь вызывали лишь глухое раздражение. Мне не хотелось ни видеть Лауру, ни говорить с ней. Хотелось побыть одному, разобраться в себе. Понять, как жить дальше с этой саднящей раной в груди. С этой неодолимой страстью к женщине, что презирает меня всей душой…

— Уйди, — глухо процедил я, пряча лицо в ладонях. — Оставь меня, прошу. Мне нужно подумать.

Я услышал, как Лаура судорожно вздохнула. Словно от обиды и непонимания. На миг ее рука замерла над моим плечом — будто хотела дотронуться напоследок. Но я отшатнулся, уходя от прикосновения. Нет. Хватит с меня фальшивой близости. Никаких больше суррогатов, никаких ширм и подмен.

Лаура негромко всхлипнула и медленно поднялась. Зашуршал подол ее платья, зацокали по мрамору каблучки, удаляясь прочь. Звуки ее шагов постепенно стихали, пока не растворились в гулкой тишине коридора. Я снова остался в одиночестве, наедине с мыслями, что роились в голове подобно разъяренным осам. Наедине с этим чудовищем, что сегодня родилось в моей измученной душе.

Чудовищем, которое носит гордое и страшное имя — Любовь.

Задыхаясь от бега и душивших меня рыданий, я неслась прочь от дворца дожей, прочь от музыки, смеха и сияющих огней. Каждый шаг уносил меня все дальше от разверзшейся пропасти стыда, от груза обрушившегося позора. Я петляла по узким улочкам Венеции, не разбирая дороги, спотыкаясь о неровные камни мостовой. Боль в ступнях от неудобных туфель, стянутое тесным лифом тело, бьющий в лицо колкий ветер с каналов — все это казалось незначительным, пустячным в сравнении с тем мучительным ощущением непоправимой катастрофы, что разрасталось в моей груди.

Мысли метались, путались, натыкались друг на друга. Я, Элизабет Эштон, благовоспитанная английская леди, невинная дебютантка — и вдруг в одночасье сделалась героиней грязного скандала.