Неверный. Свободный роман (СИ)

Используется, только если у его обладателя очень серьезные проблемы с опорно-двигательным, — делает паузу и поясняет. — Друг неудачно словил экстрим, парашют поздно раскрыл, разбился почти в лепешку. Уже третий год с таким ходит…

Расул молчит, но взглядом убивает.

Захаров с улыбкой смотрит мне в глаза.

— Сашенька, когда захочешь пообщаться с нормальным, здоровым мужчиной, а не с инвалидом, у которого ниже пояса точно ничего не работает, ты знаешь, как со мной связаться.

У меня горят щеки. Так стыдно…

Как будто не Захаров эти гадости говорит, а я.

Стыдно и обидно до слез.

И если бы Расул мог ответить, как полагается, он бы уже ударил Захарова. Но сейчас сдерживается.

Мирасов напряженный, кожа, кажется, вот-вот лопнет. Но он сдерживается, я каким-то чудом понимаю, он ведет себя осторожно, не в целях сохранения собственной безопасности.

На парковке он не сдерживался и предлагал Захарову подраться, прекрасно зная свое состояние. То есть о себе он не печется ни капельки, идиот безбашенный!

Но сдерживается и даже не жалит матами в ответ, потому что в квартире наш сынишка. Ни скандалами, ни драками Алима пугать не хочет. Держится из последних сил, чтобы иметь возможность с Алимом видеться, и это вызывает цунами у меня в груди.

Несчастное сердце мотыляет, как щепку во время шторма.

— Ты все сказал, клоун? — уточняет Расул.

— Саш, созвонимся, — подмигивает мне Захаров. — Возьми цветы.

— Минуту, Никита.

Я тянусь через Расула, прикрываю дверь, сердце колотится.

Пытаюсь себя убедить: Захаров не всегда такой гадкий, верно? Да он вообще не гадкий. Просто… уверенный в себе, даже слишком, иногда немного высокомерный.

И тут же срываюсь: да кому я лгу?!

Вот мою утку он, например, даже пробовать не захотел. И в больнице сразу за дела схватился. Было видно, что не переживает он за Алима ни капельки.

Может быть, я вообще этому мужчине сама по себе нафиг не нужна сама по себе, а вот как известная личность, с горячими работами и кучей скандальных догадок… Как трофей, блин!

Я пробегаю мимо застывшего Расула, хватаю пакеты с доставки в охапку и выношу, ставлю Захарову под ноги. Пяткой закрываю дверь, чтобы нас не слышали.

— Это что? — удивляется Захаров. — Саш, ты чего?

— Твое. То есть, ваше. Ваше, Никита Владимирович. Боюсь, нам не по пути. Вы только что отца моего сына оскорбили просто так.

— Ты из-за него, что ли?! Мирасов первым на парковке хамил, — сощуривается.

— Он пришел извиниться. И извинился. И если бы вы свой язык немного придержали… — глотаю окончания.

Лицо Захарова меняется."

"— Он в трусах открыл. Что я должен был подумать?

— Не знаю. Навскидку, дождаться и спросить меня, что все это значит, а не делать выводы раньше времени. Мне жаль, что вы таким высокомерным оказались. Хорошего вечера, Никита Владимирович.