Если ты простишь (СИ)

И дело было не в косметике, которую она при жизни почти не использовала. Просто это была словно уже не моя бабушка, а всего лишь тело, отдалённо напоминающее её.

В такие моменты легко поверить, что мы нечто большее, чем просто кожаные мешки с костями. Так и дом — нечто большее, чем материя.

Когда Лида сбежала со своим музыкантишкой, её история с нашей квартирой не была закончена, поэтому ещё не ощущалось, что часть души нашего дома умерла.

Но в первый же день после окончательного переезда Лиды я был в ужасе оттого, насколько всё изменилось. Как будто стены стали холоднее, воздух душнее, а освещение более тусклым.

От Лиды остались одни воспоминания, незримо разбросанные повсюду.

Будь это вещи, оставленные ею, их можно было бы просто выкинуть или убрать куда подальше. Но что делать с воспоминаниями о человеке, вызывающими боль?

Я был обречён бродить по квартире, повсюду «спотыкаясь» о памятные моменты.

За кухонным столом в течение одиннадцати лет супружества во время многочисленных разговоров мы выпили галлоны чая и кофе.

А возле окна Лида часто засматривалась куда-то вдаль и забывала про всё на свете, даже на имя порой не откликалась. Лишь от прикосновения будто просыпалась, вздрагивала и удивлённо переспрашивала: «А? Ты что-то сказал?»

Что уж говорить про спальню. Несмотря на отвратительный диван в кабинете, я был не готов возвращаться в нашу, то есть теперь уже только мою, невероятно удобную постель. Слишком много воспоминаний, сладких и мучительных, сопровождали нахождение в этой комнате.

Пожалуй, лишь мой кабинет был более-менее ограждён от напоминаний о Лиде, хотя и не полностью.

А ведь я думал, что всё будет иначе после её отъезда, думал, что хоть немного, но мне станет легче. В итоге в сам день «икс» я не находил себе места и, судя по подозрительным взглядам Арины и Лиды, даже не мог скрыть это от них. Вообще-то скрывать свои чувства и мысли для меня дело плёвое. Не зря я считаюсь неплохим игроком в покер, во всяком случае, среди тех непрофессионалов, с которыми я когда-либо играл. Но в день отъезда Лиды я не мог скрыть ничего.

Вся моя уверенность в правильности принятого решения развестись и разъехаться пошатнулась и рухнула к чертям, как карточный домик от лёгкого сквозняка. Нет, головой-то я не сомневался и по-прежнему был уверен, что поступаю единственно возможным и безусловно правильным образом. Но что-то иррациональное не давало мне покоя. Это напоминало панические атаки, иногда случавшиеся со мной в юности. Чёрт побери, мне даже показалось, что в сердце стало покалывать!

Тревожность продолжалась весь день до того момента, когда мы с Ариной проводили Лиду. Затем настало странное оцепенение, совсем не свойственное мне.