Первый (СИ)

— Достать тебе футболку? — спрашиваю с наигранным энтузиазмом.

Гонщик садится на край кровати, разминает плечо сломанной руки. Наверняка не догадываясь о том, что происходит у меня внутри.

— Я в состоянии передвигаться, но если тебе понравилось меня одевать — то вперёд.

Подойдя к шкафу, рассматриваю полки.

— Чёрную с красной эмблемой, — подсказывает Андрей. — Она на самой верхней полке.

Узнав в обманчиво-приветливом голосе издевку, слегка улыбаюсь. Беру стул, встаю на него и перебираю одежду. Спину жжёт от насмешливого взгляда, но я не сразу догадываюсь, что не так.

— Чёрная есть, с красной эмблемой — не вижу.

— А, чёрт. Она осталась дома. Что ж, тогда любую — на твой вкус.

Покачнувшись на стуле, достаю белую. И вовсе не потому, что она выгодно подчёркивает проработанные мышцы рук и живота. Просто Андрею идёт светлый.

Пульс частит, когда я встаю между его широко разведённых ног и растягиваю горловину. Взглядов, запахов и эмоций становится в сто крат больше.

Пальцы подрагивают. Я не впервые одеваю гонщика, но сейчас ситуация особенно пикантная, когда я сама себе призналась в том, что чувствую.

Во мне плещутся симпатия, интерес и желание. Низ живота тяжелеет, пульсирует. Я продеваю голову Андрея в горловину и задеваю костяшками пальцев короткие волосы гонщика.

— Давно заметила, что у тебя на шее и голове несколько рваных шрамов, но всё стеснялась спросить...

Андрей смотрит своими светло-зелёными глазами в упор, замечая мои смущение и растерянность. Глупое напоминание о том, что Бакурин — просто человек, один из вида млекопитающих, превращается в пыль. Я понимаю, что нет — не просто.

— Откуда они у тебя? — интересуюсь.

— А что пишут в сети на этот счёт?

Напрягаю память, сбиваюсь. Андрей подкалывает — это очевидно. Я не раз давала ему понять, что много знаю. Почти всю биографию — то, что было в доступе.

— Ничего, — мотаю головой. — О личном написано мало.

Я продеваю здоровую руку, стараясь действовать по-прежнему мягко и осторожно. Правда, отвлекает внутренний голос, который громко вопит, что уже завтра-послезавтра мы можем никогда больше не увидеться — случайностей не бывает дважды. От этого ясного осознания за грудной клеткой давит и болит.

— Моей матери подарили американского питбультерьера. Суку. Глупая была собака, необученная. Мать не занималась ею, но обожала ее. Когда Рейчел вгрызлась в моё горло, отец едва сумел её оттащить. После чего отвёз собаку в клинику и усыпил.

Касаюсь подушечкой пальца рваного края.

— Поэтому мать не приезжает тебя проведывать?

Андрей усмехается.

— Возможно. Я не знаю — не спрашивал.

Наши взгляды встречаются, и в палате резко становится жарко. Майка липнет к спине, в горле — сухо.