Время жить. Пенталогия (СИ)

— Пожалуйста, говорите по-гордански, — попросил Собеско. — Один из нас — баргандец. Он не понимает гранидского.

Удав и глазом не моргнул.

— Судимости имеете? Нет? Родственники в Гордане есть? Нет?

— У меня могут быть родственники здесь, в лагерях для беженцев, — торопливо сказал Даксель. — Жена и дети. Их зовут…

— Потом, — оборвал его чиновник. — В лагере есть доска объявлений. Общий режим или льготный?

— Есть и такой? — поинтересовался Собеско. — И сколько это стоит?

— Десять граммов золота в сертификатах или горданских брасах.

«Однако, — подумал Собеско. — Пять лет назад было всего четыре грамма. Ох, меняется все как, меняется…»

— Нет? — чиновник не проявлял ни малейшего интереса. — Тогда проходите. Добро пожаловать в Гордану.

Это прозвучало как издевка.

— Подождите, — не сдавался Даксель. — Я сотрудник горданской корпорации «Ренгер». Я работал на заводе «Гента» в Макьелине, Шуан. Заместителем директора.

— Проходите, — чиновник раздраженно посмотрел на Дакселя. — Кому надо, разберутся. Не задерживайте очередь. Следующий.

Дакселю ничего не оставалось, как только признать свое поражение.

— Ну и чучело, — сказал он, разведя руками.

— Удав, — поправил его Собеско. — Иммиграционную службу здесь называют удавами.

Но все это уже не имело значения. Они прошли через проходную и оказались на широкой площадке, со всех сторон окруженной людьми. Дальше были видны все те же бесконечные палатки.

— И что теперь? — Чирр Чолль остановился и вопросительно глянул на Собеско. — Куда идти?

Собеско не ответил. В этой толпе он сам чувствовал себя одиноким и потерянным. Ему некуда было идти.

Кучка новеньких, прошедших в лагерь раньше них, так же беспомощно жалась к проходной.

— Вы туда идите, к горушке, — посоветовал какой-то доброхот из толпы. — Там в бывших складах еще полно места. Не скапливайтесь тут.

Собеско покорно зашагал в указанном направлении по узкому проходу между палатками, держась вслед за одинокой молодой женщиной с маленьким чемоданчиком. Он пытался встряхнуться, сбросить с себя оцепенение, но у него не получалось. Томительно долгое ожидание в медленно ползущей очереди, равнодушный удав за стойкой, неизвестность впереди — все это подействовало на него сильнее, чем он думал. А еще — тысячи людей вокруг с потухшими взглядами и осунувшимися лицами, гнетущая атмосфера подавленности и обреченности и просто прибивающая к земле аура всеобщего горя и опустошенности. И запах нечистот…

Так жить было нельзя. Но люди — жили.

Это было как засасывающая трясина, и Собеско плелся, не поднимая головы. Женщина впереди уже оторвалась от них шагов на двадцать.

И тут ее остановили. Двое рослых парней, вышедших из-за какой-то палатки.