Измена. Мой непрощённый (СИ)

— Ты больной, Самойлов! Тебе лечиться нужно! — слышу я голос из давних времён.

А затем слышу собственный:

— Боюсь, что я неизлечимо болен.

Настя застыла, в надежде узнать продолжение фразы. Но я уязвленно молчу. Хотя слова так и рвутся наружу.

— Ну, и чем же ты болен? — не дождавшись, бросает она.

Вздыхаю:

— Я болен любовью.

И вижу, как гнев у неё на лице сменяется нежным румянцем…

Глава 38. Настя

На градуснике почти 39. Как в детстве, микстура стоит у кровати на тумбочке. На лбу лежит влажный компресс. Я меняю его регулярно, шепчу про себя: «Боже, спаси, сохрани». Никогда не была сильно набожна. Но в моменты, подобные этому, возникает потребность к нему обратиться.

Динка лежит ослабевшая, влажная. Волосы липнут ко лбу. Открывает свои побледневшие губы, принимает лекарство.

— Вот, умница, солнышко, деточка, милая, — уложив, я опять накрываю компрессом горячий пока ещё лоб.

Помню, как в детстве, когда кто-то из них заболеет, у меня не хватало способностей взять себя в руки. Я — истеричная мать! Готовая сердце скормить своим детям, лишь бы только сберечь.

Илья в этом смысле всегда был спокоен, всегда мыслил здраво. И слушал врачей. Сказали, нельзя принимать аспирин, мы не будем. Сказали, нельзя сбивать жар, мы не станем сбивать. Он считал лучшим средством постельный режим и горчичник. Я же использую все варианты. От медицинских, до самых простых."

"Динка лежит, обнимая мышонка. Плюшевый зверь всегда спит рядом с ней. Шерсть закаталась от времени, морда приплюснулась Динкиным тельцем. От её беззащитности, детскости, хрупкости, у меня разрывается сердце. Я сижу на постели, пытаюсь унять её жар.

— Как ты, солнышко? Голова не болит?

— Неа, — она выдыхает, закрывает усталые веки.

— Постарайся заснуть. Сон это лучшее средство, — говорю я, и глажу её по плечу. Поправляю на ней одеяло.

— Мам? — шепчет Динка, когда я уже собираюсь подняться.

Опускаюсь обратно:

— Что хочешь? Воды?

— Мам, — повторяет она и в глазах, сквозь болезненный блеск, я отчётливо вижу раскаяние, — Ты прости меня.

Я пытаюсь не плакать. Хотя у самой нарывает в груди.

— Не думай сейчас ни о чём, хорошо, — отвечаю с улыбкой. И глажу, и нежу в руках ослабевшие пальчики дочери.

— Нет, ты скажи, что простила, — настойчиво требует Динка.

Даже сквозь слабость, она всё равно настоит на своём.

— Ну, конечно, простила, — я опять охлаждаю компресс. Полотенце уже потеплело, впитало в себя жар её лба.

— И не злишься? — пытает она.

— Нет, не злюсь.

Она заболела внезапно. Ночью проснулась в горячке, позвала меня. Горло распухло, ей больно глотать. С утра вызывали врача. Оказалось, ангина.

«Догулялась?», — хотела я крикнуть. Но, глядя на дочь, передумала. Ни следа от той дерзкой девчонки, какой она стала.