Наследница (СИ)

Он открыл дверь именно тогда, когда Саша перестала бороться…

* * *— Что ты творишь? — Саша уже почти успела поднести горсть таблеток к губам, когда Ярослав ударил ее по руке. Несколько десятков белых колесиков разлетелись по комнате. — Что ты делаешь, Саша? — ее схватили за плечи, сильно тряхнули. Он, наверное, хотел, чтоб она пришла в себя, поняла, что собиралась сделать и раскаялась, но у него не получилось.

Так будет проще, так будет правильно. Надо смотреть правде в глаза, вряд ли человек, которого она оплакивает, мог попасть в рай, куда самоубийцам дорога заказана. Она не хотела умирать, просто жить тоже сейчас не хотелось. Ради чего? Кто заметит, что ее не стало? Кто обронит хоть одну слезу? Она не нажила за всю свою жизнь ни врагов, ни друзей, которые смогли бы удержать ее от шага в никуда.

— Посмотри на меня, — кажется, он собирался любой ценой достучаться до разума, скрытого сейчас так далеко под двойной оболочкой боли и безразличия. — Я не позволю тебе это сделать, поняла? Никогда. Ты будешь жить! Не смей даже думать об этом!

— Отпусти, — Саша попыталась сбросить стискивающие до боли руки, тормошащие, не дающие с головой уйти в себя.

— Не смей! Слышишь? Даже думать не смей! — чего бы это ему не стоило, он заставит ее выбросить из головы мысли о самоубийстве.

— Отстань, ты все равно когда-то не уследишь, — она попыталась разжать мужские пальцы, опять не получилось. — Зачем я тебе? Зачем ты вечно мне мешаешь? — Саша бросила тоскливый взгляд на россыпью лежащее на полу снотворное. Она нашла его в ванной. Не помнила, когда заснула, но проснулась с четким пониманием, что именно надо сделать, чтоб стало легче. Почти получилось.

— Я люблю тебя, дура! Люблю! — признаваться в любви принято не так. Желательно, делать это при свечах, под легкую музыку или можно попытаться под проливным теплым летним дождем, или на третьем уровне Эйфелевой башни, откупорив бутылку шампанского. Но значение эти слова имеют именно сейчас, в перевернутой вверх дном комнате, с разлетевшимся по всем углам снотворным, девушке, чьи глаза опухли от слез.

Слова дошли до нее не сразу, слишком много преград она поставила между собой и миром вокруг, но когда дошли…

— Что? — в горле пересохло.

— Я люблю тебя, Саша.

— Зачем ты это… — ей казалось, она успокоилась, на душе было так хорошо, когда она уверенными движениями набирала в ладонь снотворное, когда наполняла стакан водой, когда считала про себя до десяти прежде, чем начать по одной глотать таблетки, а сейчас дыхание снова участилось. — Зачем ты это говоришь сейчас?

— А когда? Хочешь, чтоб я сказал это над твоей могилой? Он умер, Саша. Умер, — Яр разложил слово по слогам, будто проблема была в этом, будто она не понимала значения слова.