Монастырь (СИ)

Горче полыни боль, но к ней герцог привык давно. Он дернул из пояса шнурок и обкрутил запястье, чтобы переключить боль. Уселся на тюки, усмехаясь вместе с ангелом. Он умирал... Он плавился в своей боли, кисть покраснела. Но юноша не чувствовал. Зато сердце истекало кровью. Предательство? Сколько раз тебя продают и покупают, Луис? Чем лучше эти люди? Улыбка открытая и чистая – снежная, как холодная равнина.

Легрэ неторопливо слез со шкур и, собрав свои одежды, стал быстро напяливать на себя. Он хмурился, иногда встречался взглядом с Фернандо. Легрэ дал себе слово защищать герцога, но сейчас он не понимал, нужно это делать или нет. Ему хотелось столько сказать и Луису и Фернандо, но чувства не принесли ему ничего хорошего в последнее время, разве что титул барона. Кристиан иронично усмехнулся. Вот уж и правда свету белому не рад, да и титулу своему тоже. Одевшись, он подошел к Луису, схватил его за руку и силой снял веревку.

– Не надо, – сказал он, глядя в голубые глаза. – Это не выход.

Юноша отозвался на взгляд Кристиана. В его холодности мелькнули сомнения, сожаление. Мысли о том, что он не уберег Легрэ, что впутал его, чуть ли не заставляли встать на колени... Он лишь коротко коснулся руки мужчины и ободряюще погладил. Все, что может сейчас.

Кристиан устало смотрел на юношу и думал о том, есть ли разница – кто кому что сделал и зачем. Никакой. Все не важно: поступки, слова, обещания. Если нет понимания и желания понимать. Он, Луис, Фернандо – они все запутались. Легрэ вчера видел короля другим, не таким как в первую встречу, или в тюрьме, или в лесу – он видел, скольким готов Фернандо поступаться ради юноши. Он и сам многим поступился. И ничего не изменилось – для Луиса, раненого когда-то и кем-то слишком сильно, они оба всегда будут трусами и насильниками, эгоистами, думающими только о плотских утешениях. Кристиан взглянул на Фернандо, силясь понять, о чем тот думает, но не развил эту мысль до конца. Сев рядом с Луисом и широко расставив ноги, Кристиан методично перебирал пальцами шнурок – дергал его, путал, развязывал.

– Ты не прав, Луис, – тихо сказал он, не поднимая глаз. – Я очень тебя люблю, но сейчас ты не прав... Прости.

– Я обидел тебя. Я знаю. Я виноват. Я знаю. Не надо тебе было возвращаться. – юноша опустил голову. Его терзала тоска.

– Это был мой выбор, Луис, и твое чувство вины – худшее, чего я боялся. Хуже, чем это постоянное бегание от самого себя. Я не хочу каждый раз добиваться от тебя близости насилием. Я, безусловно, не ангел, но насиловать тебя каждый раз, потом бояться за тебя, по тысячи раз перебирать в уме, что было сделано так, а что нет... Невыносимо. И если тебе так плохо от этого, я никогда больше не прикоснусь и не трону тебя. Я не насильник, Луис, и не хочу им быть.