Монастырь (СИ)

Ему очень хотелось обнять посильнее маленького и не отпускать.

– К чему вы это спрашиваете, ваше величество? Я не понимаю, – герцог теперь практически лежал в объятиях мужчины. От поцелуев краснел. Его не отпускают, его не слушают, дают понять, что избежать дальнейшего общения невозможно. – Я бы поинтересовался у того, кто знает больше меня, – все же ответил он на вопрос. – Но я все равно не понимаю...

– Луис, мальчик мой, – Фернандо, едва касаясь, провел по щеке юноши пальцами, – я знаю о теле, о травмах, о боли больше, чем ты. Спрашивай меня, я тебе всегда отвечу и помогу.

Мальчик, сам того не понимая, выглядел безумно соблазнительно, и глаза короля стремительно темнели от желания. Они становились темно-коричневыми, оставаясь такими же мягкими – ярость бешенства или вожделения еще не залила их чернотой.

– Хорошо, – еще большее смущение от ласковых рук. – Я буду спрашивать.

Тонкие черты Луиса, заостренные постоянными переживаниями, казались нежными и мягкими. Бутон, закрытый до поры до времени, распустился внезапно. Казалось, в это утро он обернулся в прекраснейшую птицу, которая даже не понимает, что может вызывать при одном лишь взгляде. Юноша не мог оторвать взгляда от Фернандо, теперь любующегося попавшейся в его руки добычей.

Король не выдержал, склонился над герцогом, и аккуратно поцеловал, вкладывая в поцелуй всю нежность, на которую был в тот момент способен, всю ласку, которую хотел дать своему мальчику. Негу разморенного полуденным солнцем луга. Ему очень не хотелось опять увидеть в глазах юноши льдинки страха, парализующие не только Луиса, но и его самого.

Губы герцога, мягкие, сладкие, податливые, как тонкие лепестки, как дорогой шелк, как подаренный глоток, они приоткрылись. В чуть потемневших глазах появилось новое непонимание оттого, что происходит, от того, каким образом Фернандо ищет путь к закрытой двери. Как его мягкость отражается в ледяных зеркалах бесконечных миров Луиса. Юноша, образованный для своего времени, среди зверей всегда был изгоем, не способным на защиту. Поцелуи, которые они принимал и от Легрэ, и от короля отличались. Сейчас Фернандо позволил себе показать беззащитность, восторг, отождествление Луиса с божественным даром. И это безумно смутило разум, словно только что сам король признался в любви.

Мужчина продолжал целовать юношу, открывая в своей душе все то, что было заперто, грубо заколочено, завалено камнями, когда он получил власть. Фернандо тогда поклялся, что у него не будет слабостей, не будет того, на чем его можно поймать, на чем его можно будет сломить. И теперь, держа в своих руках мальчика, король начал понимать, что его вел не только интерес – интерес создать достойного партнера из прекрасной заготовки, не только желание обладать редким цветком.