Камаэль (СИ)

Но я уже не понимал ни единого слова, которые он так старательно впихивал в мою голову. Я просто тупо брёл вдоль совершенно разбитой дороги, не обращая внимания на то, что ноги превратились в кровавое месиво, а веки почти и не выполняют свою функцию. Лишь изредка я позволял себе моргнуть, боясь упасть и расстаться с жизнью. И в голове бился лишь один вопрос: “Зачем?” Зачем я продолжаю идти по намеченному маршруту, пусть и сбиваясь, зачем, как баран, иду по этой дороге, уверенный в том, что на моих плечах лежит какая-то важная миссия и без меня не справятся? Я волочу свой почти что труп, потому что неким больно умным особам понадобился взрослый, разумный носитель королевской крови, потому что так мне сказал незнакомый мужик, назвавшийся моим братом. И хотя нервный колокольчик так и орал в моей голове, что стоит лишь чуть-чуть подождать, прикинувшись мертвым, и меня оставят в покое, я знал ответ на свой вопрос: Павший. Я послушно делю с ним бренную оболочку, этот вещественный сосуд, а сам думаю, что лучше бы мы в обличье ворона вместе вместились и летели, куда нам вздумается. Он не сказал ни слова о себе, никто толком не знал, что он из себя представляет и что такого сделал в прошлом, но у всех вдруг обнаружился скипидар в прямой кишке по этому поводу. И такое безразличие ласкало меня вместе с этими мыслями, что я продолжал топать своей дорогой, надеясь, что когда-нибудь набреду на город. Что плохого? Осесть там с теми средствами, что есть на всех фальшивых кредитках, устроиться работать каким-нибудь задрипанным врачом, лечить таких же задрипанных охающих и ахающих по поводу каждой судороги и поноса людей, забыть о том, что было. И я знал, что. Аэльамтаэр. Элерион. Две бессмысленные смерти двух ангелов, едва успевших коснуться меня, но захвативших, завоевавших, уместивших на моем сердце свои флаги, а затем ушедшие безвозвратно. Джинджер. Виктор. Убийцы. Мои родные братья. И я не знал, кто из них хуже. Мне сказали идти, и я пошел, а теперь не знал, в какой полынье искать остатки собственного разума, души, чтобы, оставляя шрамы, собрать их.

Раздался гром. Нет, никакого знаменательного события. Просто пошел дождь. Побежал по дороге вперед меня, зашелестел, захохотал и ударил по моим плечам. С одной стороны я с благодарностью принял этот душ, а с другой стороны настроение мое перешло в совершенно упадническое. Я брёл, марая ноги в грязи, уже наплевав на раны, в которые она забивалась, наплевав на возможный и наверняка вероятный столбняк. Меня интересовал только собственный живот, прилипший к спине, да отупевшее от усталости тело. Молнии чертили на тёмном небе карту войны, гром разрывал на куски меня изнутри, разогревая заскорузлую боль и эхо.